Она села в кресло Соры, чувствуя, как дрожат ноги.

— Галлия… — Рейнар подошёл, опустился на корточки рядом. — Что бы ни случилось, я с тобой.

— Знаю, — она посмотрела на него.

Слухи поползли на следующий же день.

Соседка прибежала чуть свет с круглыми глазами:

— Галлия, милая, там такое говорят! Что ты Рейнара окрутила, что он к тебе каждый день ходит, что вы того… ну, понимаешь!

— И вы верите? — спросила Галлия устало.

— Я-то не верю, — она всплеснула руками. — Но люди… Ох, люди языки распустили. Инесса эта по всему городу трезвонит, что она вас застукала.

— Никого она не застукала, — отрезала Галлия. — Он зашёл по делу, она тут же была. И ничего между нами нет.

— Да я знаю, знаю, — закивала та. — Но ты держись. Я с соседками поговорю, они тоже за тебя.

День тянулся тяжело.

Покупателей было мало, кто-то отворачивался, кто-то шушукался за спиной. Стражники, правда, приходили как обычно, Тимон даже кулаками махал на шептунов:

— Чего языками треплете? Галлия честная женщина, не чета вашим кумушкам! Кто вас от хвори лечил? Кто бесплатно зелья давал, когда дети болели? Забыли?

Но осадок остался.

Вечером Галлия сидела одна в темноте и смотрела на дуб. Луна освещала его крону, и казалось, что дерево светится изнутри.

— Что же делать, Сора? — спросила она шёпотом. — Как жить дальше?

В ответ тихо скрипнула половица, словно старушка отозвалась.

Галлия вздохнула и пошла спать.

Через три дня пришёл Рейнар.

Он был не в форме, а в простой одежде, без знаков отличия. Лицо серьёзное, почти мрачное.

— Галлия, — сказал он без предисловий. — Я уезжаю.

Она замерла.

— Куда?

— На границу. Надолго. Полгода, может, год. Там неспокойно, нужен командир с опытом.

— Из-за сплетен? — тихо спросила она.

— И из-за них тоже, — честно признался он. — Если я уеду, разговоры утихнут. Тебя оставят в покое.

— А ты?

— А я… — он подошёл ближе. — Я буду ждать. Сколько нужно. А когда вернусь, если ты захочешь, если будешь готова, мы решим, что делать.

Он достал из-за пазухи маленький свёрток.

— Это тебе. На память.

Галлия развернула. Внутри был тонкий серебряный браслет с тремя камнями, зелёным, голубым и прозрачным.

— Это оберег, — пояснил Рейнар. — С границы, от шаманов северных. Он защищает. Носи, не снимай.

— Рейнар… — у Галлии защипало в глазах. — Я не знаю, что сказать.

— Ничего не говори, — он улыбнулся. — Просто дождись. Если захочешь.

Он развернулся и пошёл к двери.

— Рейнар! — окликнула она.

Он обернулся.

— Я дождусь, — сказала Галлия твёрдо. — Обязательно дождусь.

Он улыбнулся и вышел.

Галлия стояла посреди лавки, прижимая к груди браслет, и смотрела на закрытую дверь.

За окном шумел дуб.

После отъезда Рейнара жизнь словно замедлилась.

Галлия вставала затемно, топила печь, варила зелья, принимала покупателей, ложилась за полночь. Руки делали привычную работу, но мысли всё время возвращались к серым глазам и низкому голосу.

Браслет она носила не снимая. Под рукавом, чтоб не мозолил глаза любопытным. Иногда, когда никто не видел, она проводила пальцами по гладким камням и чувствовала странное тепло, словно Рейнар был рядом.

Слухи поутихли. Не сразу, конечно. Первые недели после его отъезда было тяжело.

Инесса, эта змея подколодная, ещё долго трепала языком по городу. Но стражники, соседи — все встали на сторону Галлии. Да и сама она не пряталась, не оправдывалась. Просто делала своё дело, и делала хорошо.

— Ты не обращай внимания, — говорил Тимон, забегая каждый день то за мазью, то просто погреться. — Бабы всегда языками чешут. Им лишь бы о чём поговорить.

— Я не обращаю, — улыбалась Галлия. — Работа есть работа.

Но по ночам, когда лавка закрывалась и она оставалась одна, тоска наваливалась тяжёлым одеялом. Галлия сидела в кресле Соры, смотрела на дуб за окном и думала.

О том, как быстро он вошёл в её жизнь. О том, как привыкла к его шагам, голосу, к тому, как он молча сидел в углу, пока она работала. О том, как однажды поцеловал её в лоб, и этот поцелуй до сих пор горел на коже.

— Глупая ты, Галина Степановна, — шептала она себе. — Влюбилась, как девчонка. В свои-то годы.

Но сердце не слушалось доводов разума.

Зима выдалась снежной и холодной.

Сугробы выросли до самого крыльца, пришлось каждое утро прокапывать дорожку. Дуб стоял голый, чёрный, но всё такой же могучий. Галлия разговаривала с ним, как когда-то с Сорой.

— Ты как думаешь, дуб, дождёмся мы весны? — спрашивала она, выглядывая в окно.

Дуб молчал, но Галлии казалось, что он кивает.

В середине зимы случилось событие, которого она не ждала.

В лавку заявился Малик.

Он вошёл тихо, неуверенно, пряча глаза. Галлия едва узнала его, так он изменился. Исхудавший, бледный, в простой одежде, без привычного лоска и спеси.

— Галлия, — сказал он, остановившись у порога. — Можно войти?

— Входи, — сухо ответила она, не прекращая перебирать травы. — Что нужно?

Он помялся, переступил с ноги на ногу.

— Я… спасибо пришёл сказать. За зелья. Мать говорила, ты меня с того света вытащила.

— Я всех вытаскиваю, кто просит, — ровно ответила Галлия. — Ты не исключение.

Малик подошёл ближе, оглядывая лавку. В глазах его читалось что-то похожее на восхищение.

— Ты тут целое хозяйство развела, — сказал он. — Я слышал, тебя весь Травяной угол знает. Уважают.

— Работаю, — пожала плечами Галлия. — Ты за этим пришёл? Смотреть на хозяйство?

— Нет, — он глубоко вздохнул. — Я прощения пришёл просить. За всё. За то, как поступил с тобой. За то, что мать и тётки… за то, что не защитил. Я подлец, Галлия. И я это понял. Поздно, но понял.

Галлия подняла на него глаза.

Он выглядел жалким. Раздавленным. Но в глазах не фальшивое сожаление, а настоящая боль.

— Ты прощён, — сказала она тихо. — Я зла не держу. Слишком много сил на это уходит.

— Правда? — он не верил.

— Правда. Но это не значит, что я хочу тебя видеть. Или общаться. У меня своя жизнь, у тебя своя. Иди, Малик. Живи. Только по-человечески.

Он кивнул, развернулся и пошёл к двери. На пороге обернулся:

— Галлия… я знаю про Рейнара. Про то, что между вами. Если… если он тебя обидит, я ему голову оторву. Честное слово.

Галлия невольно улыбнулась.

— Не оторвёшь. Он сильнее.

— Ну и ладно, — Малик усмехнулся. — Попытаюсь хотя бы.

Он ушёл, а Галлия долго смотрела на закрывшуюся дверь.

— Чудеса, — сказала она вслух. — Бывший муж прощения просит и брата защищать обещает. Дожили.

Весна пришла с первыми капелями.

Галлия считала дни. Каждое утро она выходила на крыльцо, смотрела на дуб, набухающие почки, и думала: скоро. Скоро он вернётся.

Писем от Рейнара не было. Она знала, что на границе почта ходит редко, а с его должностью и вовсе не до писем. Но всё равно каждый раз вздрагивала, когда открывалась дверь, и надеялась увидеть его.

Вместо этого пришло другое известие.

В лавку ворвался Тимон, запыхавшийся и взволнованный:

— Галлия! Там… там новости с границы!

У неё оборвалось сердце.

— Что? Говори!

— Нападение было! Большое! Наши отбились, но потери есть. Рейнар… — он запнулся.

— Что Рейнар?! — Галлия вцепилась ему в руку.

— Ранен, — выдохнул Тимон. — Тяжело. Говорят, в грудь. Лекари при нём, но…

Она не дослушала.

— Где он?

— В лазарете на границе. Это два дня пути верхом, если быстро. Галлия, ты куда?

Она уже срывала с вешалки плащ.

— Я еду.

— Одна? В такую даль? По весенней распутице?

— Тимон, — она обернулась, и в глазах её была такая решимость, что он отступил. — Ты останешься за старшего в лавке. Покупателей принимай, зелья продавай. Цены знаешь. Если что, соседка поможет.