— Я стараюсь быть лучше, — глухо говорит он. — Но всё время кажется, что недостаточно. Что не успеваю. Не спасаю. Не удерживаю. Не контролирую.

— Ты спас меня, — шепчу я. — Разве этого мало?

Он поднимает глаза. И я вижу, как в нём рушится последняя преграда. Всё, что он скрывал, что держал в себе. Всё, о чём молчал долгое время.

— Я боюсь, Ева, — тихо говорит он. — Боюсь снова потерять. Боюсь снова быть тем, кто «не успел».

Я прижимаюсь к нему, обнимаю за шею. Мы сидим, плотно сцепленные друг с другом, как сиамские близнецы. Мы обнажились до уровня души, не только телом, кожей, дыханием, но и тем, что прятали даже от самих себя.

В спальне тусклый свет от уличных фонарей. Мы ложимся, не включая лампы.

Под простыней его кожа у моей. Его дыхание у моего лица.

Мы почти не говорим. Всё, что нужно в прикосновениях. Нежность, тепло, забота, любовь, и все это нас исцеляет.

Он гладит мои волосы, я целую его ладонь. Мы дышим синхронно, будто научились жить в одном ритме.

— Я всё ещё учусь быть живым, — признаётся он. — Раньше, просто шёл вперёд. Теперь… я смотрю на тебя и понимаю, что хочу остаться. Хочу остаться не где-то, а с тобой.

Я провожу пальцами по его щеке, касаюсь его губ.

— Я не уйду. Не исчезну. Я здесь. С тобой. Во всём.

— Даже когда я ломаюсь?

— Особенно тогда.

Он целует меня, осторожно, будто боится расплавить, сжечь дотла.

Но во мне только огонь. Только желание впустить его до самого конца, до самой сути.

— Я люблю тебя, Ева, — выдыхает он, и голос его чуть дрожит. — Не как в фильмах. А как в жизни. Неряшливо. Больно. Без плана. Но до конца.

Я обнимаю его.

— А я люблю тебя так, как никогда не умела — честно. Без страха. Без «если». Просто всей собой.

Он укрывает нас одеялом. В этой тишине нет пустоты. Только мы. Только тепло. Только любовь, от которой ничего не нужно прятать.

И я понимаю, теперь он не просто мой мужчина. Он мой дом.

И я — его.

Никаких стен.

Никаких больше «если».

Только мы.

В зал переговоров душно, несмотря на кондиционер.

Я сижу в кожаном кресле, чувствуя, как липнет к спине тонкая ткань блузки. Пальцы сжаты в замок, ногти впиваются в тонкую кожу. Рядом — Герман. Напротив — Вадим и его адвокаты.

А между нами — поле битвы.

Стол, устланный документами, как минами: выписки, счета, акты, отчёты.

Их слова — оружие. Мое молчание — броня.

Герман говорит жёстко, чётко, голос хлёсткий, как плеть.

— Здесь чёрным по белому указано: средства переведены на ваш личный счёт. А вот — выписка из реестра собственности. Эта квартира куплена на деньги фирмы. Вы даже не удосужились это скрыть.

— Вы не понимаете, — раздражённо отвечает юрист Вадима, поправляя очки на переносице. — Это не злоупотребление. Это была компенсация за личный вклад!

— За счёт фирмы? — голос Германа поднимается. — Компенсация? За что? За то, что он делал свою работу, а потом тратил деньги на любовниц?

Вадим усмехается. Его лицо искажено презрением, спокойной уверенности нет, только маска. Он смотрит на меня и говорит, будто я пустое место.

— Ты всегда была наивной, Ева. Без меня у тебя бы ничего не было. Я просто брал то, что и так было моим, и пользовался этим на свое усмотрение.

Герман резко подаётся вперёд, его глаза опасно сверкают.

— Не смей к ней так обращаться. – рычит он, теряя контроль.

— О, пожалуйста, не надо играть в рыцаря, — язвит Вадим. — Ты просто спишь с моей бывшей женой и думаешь, что теперь тебе всё позволено? Да сколько таких как ты у нее было?

Юристы нервно перешёптываются. Один из них пытается перевести разговор в правовое русло.

— Господа, давайте… мы не будем переходить на личности. Мы здесь, чтобы разрешить конфликт, а не раздувать еще с десяток.

Но уже поздно. Атмосфера наэлектризована до предела. Каждый взгляд будто искра. Каждое слово, почти удар.

Я чувствую, как меня начинает мутить. Сначала слегка. Потом сильнее. Горечь поднимается все выше к горлу. Мир начинает раскачиваться, словно лодка на волнах.

Жар.

Холод.

И так по кругу.

Гул крови в ушах.

Я прикрываю глаза. Пытаюсь дышать ровно, глубоко.

Не получается.

Пульс колотится в висках. Сердце выскакивает из груди.

Звук голосов глохнет. Вместо него, тяжёлый, липкий шум, в котором я начинаю тонуть.

— Это было её решение, — слышу сквозь звон. — Её фирма. Её ответственность. Никто тебя за руку не тянул…

— Я спасал бизнес, когда счета были под арестом. Расплачивался по долгам, что оставил ее отец. — голос Вадима холодный, как сталь. – Мне потребовался год, чтобы наладить работу. Чтобы появилась стабильность…

Герман взрывается.

— Ты продал половину складов и других площадей. Сократил все производство. И продолжал это делать даже после…

И вдруг Вадим резко встает со своего кресла и тыкает в меня пальцем.

— Да потому что она дура! — бросает Вадим в мой адрес. — Слабая, впечатлительная, слащавая — она сама мне всё отдала!

Я резко распахиваю глаза. Всё плывёт.

Воздуха не хватает.

Герман резко встаёт.

— Последний раз повторяю. Заткнись.

Тишина оседает в комнате, тяжелым липким налетом.

Все замолкают. Даже юристы с той стороны опускают глаза. Один из них, бледный, поднимает руки.

— Мы не будем это продолжать. Мы признаём правонарушения. Если возможно, давайте договоримся о компенсации, чтобы избежать суда.

Вадим в полном недоумении поворачивается к нему.

— Что вы несёте?! Вы предаёте меня!

— Вы уже проиграли, — глухо говорит второй юрист. — Это очевидно.

Вадим пылает от ярости, но на него уже никто не смотрит.

Юристы собирают бумаги, Вадим хлопает дверью, как в судорогах.

Шум шагов, голоса в коридоре, всё уходит куда-то далеко.

Остаёмся мы вдвоём. Я и Герман.

Я сижу, как будто прибитая к креслу.

Тело ватное, голова тяжёлая. Будто внутрь меня налили жидкий свинец.

Пытаюсь поднять взгляд на Германа. Он стоит рядом, глядит на меня по плечу. В его глазах, и облегчение, и тревога.

— Всё, — говорит он. Голос мягкий, почти нежный. — Всё закончилось, Ева. Ты победила.

Я хочу улыбнуться. Хочу сказать хоть слово.

«Спасибо».

«Я рада».

«Без тебя у меня бы ничего не получилось».

Но рот не слушается. Губы чуть дрожат.