Я киваю.

— Сначала я ничего не поняла. Он оформлял покупки как инвестиции в развитие цехов. Но это не завод. Это жилой участок в элитном посёлке. Земля на него. Дом на Женю. Ещё один на его мать.

Герман медленно опускает бумаги на стол.

— А деньги?

— Счёт фирмы. Общий. Деньги проходили как затраты на оборудование, стройматериалы, логистику. Но документов нет. Или фальшивые, или вообще пустые.

Он закрывает глаза на пару секунд. Проводит рукой по щетине, словно пытается выдохнуть напряжение, сдержаться.

Но его глаза выдают его напряжение, они темнеют.

— Они зашли слишком далеко, — говорит он. — И это уже не просто личное. Это... война. На моей территории.

Я молчу. Просто смотрю на него.

Он сильный. Собранный. Сдержанный.

Но сейчас он не скрывает, что кипит изнутри. И вместе с этим не скрывает, что всё ещё здесь. Со мной. Ради меня.

— Ты понимаешь, что ты теперь их главный враг, да? — его голос становится ниже. Теплее. Наполнен не тревогой, а заботой. — Они не простят тебе, что ты докопалась до правды. Женя… она ведь хочет, чтобы мы с тобой разошлись.

Я подаюсь к нему ближе, не отпуская чашку из рук.

— А я не собираюсь никуда уходить.

Он медлит. А потом притягивает меня к себе. Резко. Словно не может больше ждать. Его губы находят мои, горячие, голодные. Поцелуй с оттенком ярости. И с привкусом облегчения. Как будто он всё это время держался на грани, и теперь, когда я здесь, всё встало на свои места.

Я теряюсь в этом поцелуе. В его руках. В ощущении, что он реально здесь, что это утро не сон, не иллюзия, не передышка.

Он целует меня, как будто мы снова и снова выбираем друг друга.

И мне так хорошо… до боли в груди. До бабочек в животе. До тянущей боли, что переходит в сладкую истому в теле.

— Я скучал, — шепчет он в мою шею. — Даже не скучал… я сходил с ума без тебя.

— Я знаю, — шепчу в ответ, — я тоже.

Он целует мои пальцы, щёку, лоб. Он не спешит, потому что знает, я его. Сейчас. Здесь. Целиком.

— Нам нужно всё зафиксировать, — говорит он чуть позже, когда дыхание успокаивается. — Сделать копии. Передать юристу. Поставить перед фактом.

— У тебя есть кто-то надёжный? — спрашиваю, утыкаясь в его плечо.

Он кивает.

— Есть один человек. Всё сделает грамотно, без шума.

Я улыбаюсь.

— Тогда всё получится.

— Получится, — он смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. — Знаешь почему?

Я киваю.

— Потому что мы вместе?

Он притягивает меня ещё ближе. Его губы касаются моих висков, потом лба.

— Потому что ты — моя. И я не дам им это разрушить.

Слышать эти слова, и понимать, всю серьезность. Я больше не одна, это чувство наполняет меня до краев. Внутри появляется сила, которая расправляет крылья за моей спиной. И я знаю, что у нас все получится.

Завтрак давно уже остыл. Кофе уже ледяной. А мы сидим, как будто всё вокруг замерло.

Как будто это утро -- наша точка отсчёта.

С этого момента мы не жертвы, не заложники, непотерянные люди с багажом ошибок.

С этого момента мы команда.

— Значит, начинается новая глава? — шепчу, и он смотрит в мои глаза, не отводя взгляда.

— Да, — отвечает он. — И в этой главе — ты не просто рядом. Ты в самом её центре.

Я сижу на кухне у Германа, в руках кружка с остывшим чаем. Юрист на громкой связи что-то объясняет про бумаги, про доли, про риски, а у меня будто вата в ушах. Я слышу слова, понимаю их, но внутри — тревожный фон, словно что-то стучит изнутри, и я не могу от этого звука избавиться.

Герман пытается держать контроль. Он весь в делах, заботится, решает, договаривается. Он закрывает меня щитом от прошлого, особенно от Вадима. Ему не нравится, когда бывший звонит. Не нравится, как тот пытается снова влезть в мою жизнь. И я… я понимаю его. Вадим ведёт себя подозрительно ласково, как будто чувствует, что я слаба, что можно снова надавить. Но я отчетливо помню урок, я больше ему не верю.

И с Германом рядом мне спокойно. Он не давит — он защищает. Хотя всё становится слишком запутанным. Мы с Германом — мы вообще правильно идём? Или мы просто держимся друг за друга в шторме?

Он вышел ненадолго, по делам. Я осталась у него, пока юрист шлёт документы и комментирует договор. Но в какой-то момент голос юриста в телефоне исчезает под грохотом.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь.

Женя.

Она стоит в дверях кухни. Бледная, глаза бешеные, волосы растрёпанные. Она как призрак из другой жизни, только слишком реальный, слишком громкий. Всегда идеальная, сейчас похожа на ежика.

— Ты думала, он теперь твой?! — кричит она. — Да ты ничтожество, поняла?! Ты влезла в мою жизнь, в МОЮ семью!

Первые секунды, я нахожусь в полном шоке. Ее голос переходит на крик, и первое чего мне хочется, это вжаться в стену. Притворится, что меня нет. Слишком пугающей она мне кажется.

Делаю вдох. В голове проясняется.

— Женя… пожалуйста… — я встаю. Сердце колотится так громко и отчаянно, что я чувствую его в горле, руки дрожат. — Не надо так…

— Не надо?! — она подступает ближе. — Ты украла его! Ты! А теперь ещё и делаешь из себя святую!

Она про Германа? Про Вадима?

Я отступаю. Мне страшно. В её глазах настоящее безумие. Она не контролирует себя. Женя хватает со стола вазу, ту самую, которую Герман привозил из Питера. И с силой швыряет в стену. Я машинально уворачиваюсь, закрываю лицо руками.

Грохот оглушает.

Осколки летят на пол. Больно царапая мои ноги.

— Женя, пожалуйста! — Я тяну к ней руки. — Успокойся. Мы можем поговорить, нормально. Послушай, ты пугаешь меня.

— Боишься? — она усмехается, будто я только что призналась в чём-то унизительном. — И правильно! Бойся! Ты разрушила мою жизнь!

Её голос срывается на хриплый крик. Она хватает чашку, бьёт об пол. Потом рамку с фотографией, всё летит, трещит, крошится под ногами.

Я делаю шаг ближе, осторожно:

— Ты не одна. У тебя ребёнок. Тебе нельзя волноваться.

Она тяжело дышит. Щеки раскраснелись. Капелька пота скатывается по виску. И тут она замирает.

Резко хватается за живот.

Лицо бледнеет ещё сильнее. Губы сжимаются в тонкую линию. Она сгибается пополам, как под выстрелом, и падает на колени прямо посреди осколков.

— Больно… — стонет она. — Очень… больно…-- в ее голосе слышится вся боль.

Я бросаюсь к телефону. Руки трясутся, цифры плывут перед глазами.

— Алло! Скорая! Женщине плохо! Беременная, сильные боли!

Женя лежит, сжавшись, как маленький зверь, и кричит. Кричит от боли, от страха, от ярости. Я стою на коленях рядом, не зная, что делать. Только повторяю:

— Держись, пожалуйста… держись…

Я в эти долгие минуты, что мне кажутся вечностью, думаю лишь о ее ребенке.

Когда приезжают врачи, всё уже как в тумане. Они грузят её на носилки, подключают капельницу. Женя не может даже говорить, только дышит часто-часто и сжимает в кулаках свое платье.