Я еду с ней. В голове звон. Всё дрожит внутри.

Если с ребёнком что-то случится…

Я достаю телефон и звоню Герману.

— Алло?.. — он берёт трубку с первого гудка.

— Герман… — мой голос дрожит. — Женя… она… она пришла. Сама. Начала кричать, всё бить… потом… ей стало плохо… она упала… живот… я вызвала скорую… -- моя сумбурная речь, но это максимум на что я способна.

Молчание.

Я слышу только его дыхание. И моё собственное, хриплое, неровное.

Я сжимаю телефон так сильно, что побелели пальцы.

— С ней сейчас кто-то есть? — наконец, спрашивает он.

— Врачи. Мы в больницу едем.

— Я выезжаю. Жди.

В приёмном покое Женю увозят сразу, не давая сказать ни слова. Я остаюсь одна. Сажусь на жёсткий пластиковый стул. Плечи дрожат. Пальцы судорожно вцеплены в подол платья. В горле ком, в груди паника. Я не знаю, что с ней. Я не знаю, что с ребёнком.

И самое страшное — я не знаю, что теперь будет между мной и Германом.

Он приедет. Увидит меня. Увидит, что Женя в больнице. Что ей плохо. И, может быть, в этот момент всё изменится. Может, он решит, что я причина всему этому. Что это я всё довела до предела. Что всё — из-за меня.

Я слышу, как открываются двери.

Медленно оборачиваюсь. Герман. Он заходит быстрым шагом. И на секунду мы просто смотрим друг на друга.

Я вижу в его глазах тревогу. Растерянность. Тень страха.

И я почти физически ощущаю, как в груди поднимается боль.

Я готовлюсь.

Сейчас он скажет, что я виновата. Что я должна была… как-то по-другому…

Что я не справилась.

Я опускаю взгляд. Готовлюсь к удару. Но он не говорит ничего.

Он подходит.

Просто подходит.

И обнимает меня.

Тихо. Без слов.

Обнимает так, что я теряю контроль. Мои руки вцепляются в его рубашку, и я не сдерживаюсь. Горячие слёзы текут по щекам. Я прижимаюсь к нему всем телом, как к берегу, когда утопаешь.

— Я думала… ты будешь злиться… — шепчу я. — Что подумаешь… что это я во всём виновата…

— Тшшш… — он гладит меня по волосам. Его губы у самого моего уха. — Я знаю, кто виноват. Ты сделала всё, что могла.

— Я боялась. Она… она кричала, она как будто с ума сошла…

— Я здесь. Всё будет хорошо. Слышишь? Я с тобой.

Я киваю, уткнувшись в его плечо.

И в этом объятии, полном тишины, дрожи и слёз, я чувствую — он не ушёл. Он рядом. Несмотря на всё.

Да, всё запуталось. Да, всё страшно.

Но я не одна.

Больше — не одна.

Всю ночь и утро, мы с Германом провели в больнице. Он предлагал мне съездить домой, немного отдохнуть. Но я отказалась. Внутри себя я чувствовала, что должна остаться. Это не чувство вины, это другое. Глупо, конечно, после всего, что было ей сказано. Но я так чувствовала…

Я сижу на краешке жёсткого стула в больничном коридоре, обняв себя за плечи. Пахнет хлоркой и каким-то глухим страхом. Внутри всё стянуто холодной пружиной. Волнение душит меня. Женя в палате, врачи оставили её на сохранение. Угроза прерывания. Она дрожащим голосом шептала, что малыш может не выжить. И в эти минуты мне казалось, сердце моё сжалось до точки.

Я будто ощущала ее состояние. Мое тело отзывалось на ее стоны и тихий плач. За то время, что мы ехали в скорой, я увидела ее настоящую. Уязвимую девочку. Без масок, что она так любить носить на людях. Без шлейфа лжи, что всегда кружится вокруг нее. Испуганная и одинокая.

Герман стоит рядом, прислонившись к стене. Он молчит, но я чувствую, как от него сильными волнами исходит напряжение. Он держит меня в поле своего внимания. Это не ласка и не забота в привычном понимании. Это молчаливая, крепкая опора. Я чувствую его плечо — метафорическое, но настолько настоящее, как будто оно рядом, под моим виском.

Двери холла резко распахиваются. Я вздрагиваю. В больничной тишине этот звук подобен раскату грома.

Вадим.

Я узнаю его сразу, даже если бы он пришёл в другой жизни. Волосы взъерошены, глаза дикие, будто неделю не спал. Щетина небрежно торчит по всей челюсти, взгляд мечется по сторонам, пока не находит меня.

Он пристально на меня смотрит, будто поймал на прицел.

— Ты! — он идёт быстро, почти налетает. — Это всё из-за тебя!

Я встаю автоматически, словно меня ударили. Внутренности сворачиваются в комок, но я держусь.

— Что? – хмурюсь, так как я не понимаю, о чем он?

— Не притворяйся, Ева! — орёт он, голос срывается, а я вздрагиваю. — Если бы ты оставила нас в покое… не лезла в эти чёртовы документы… ничего бы не произошло! Женя в больнице из-за тебя! – он тычет пальцем в мою грудь.

— Ты серьёзно сейчас? — я смотрю на него, как на сумасшедшего. Неужели именно сейчас, самое место и время выяснять, кто виноват.

— Ты завидуешь! — шипит он. — Ты не могла отпустить меня. Ты до сих пор меня ревнуешь. Я счастлив, понимаешь?! У нас с Женей будет ребёнок, мы… мы семья. А ты лезешь, копаешь, ищешь, что разрушить, лишь бы всё развалить. Ты мне та мстишь? Их жизнями?

Я молчу. Не потому, что нечего сказать. А потому что внутри, как будто что-то рвётся. Хрустит. Ломается. Я не чувствую ног. Меня начинает трясти. От злости. От боли. От отвращения. Его обвинения, такие гнусные. Он ищет оправдание себе, снова унижая меня.

— Ты думаешь, я тебя ревную? — голос мой выходит хриплым, низким. Это уже не я. Это кто-то другой говорит за меня. — Ты, Вадим, серьёзно думаешь, что после всего я могла бы тебя ревновать?

Он смотрит на меня, губы приоткрыты, как будто слова для него звучат как пощечина.

— Ты мне изменял. Унижал. Кричал. Плюнул на всё, чем мы были. А потом ещё и деньги из нашей фирмы тянул, как крыса. Я тебя ревную? Ты ни во что меня не ставил. Жил, как хотел. И это я тебе завидую?

Я смеюсь. Высоко и хрипло. Это смех разочарования. Смех конца.

— Я пыталась быть для тебя идеальной женой. Помнишь? Улыбалась твоим друзьям, терпела твои выверты. Поддерживала тебя, когда совсем не стоило. Верила, всегда безоговорочно верила тебе! Я думала, ты устанешь злиться. Что увидишь, сколько в меня вложено. А ты плевал и на меня, и на нашу семью. Ты даже не нашел в себе мужества, сказать, что у тебя появилась другая!

Он отступает на шаг. Я вижу, он не ожидал услышать от меня всего этого. Он всегда считал, что я — удобная. Что проглочу. Согнусь. Замолчу. Улыбнусь и притворюсь, что ничего не было.

— Ты говорил, что я «пустая», что у меня нет вкуса, нет характера. А на самом деле просто боялся, что однажды я открою рот и скажу правду. Что ты — не мужчина. Потому что настоящий мужчина так не поступает с женщиной, которая его любила.

— Ева… — Вадим осекается.

— Тебе не больно оттого, что с Женей беда. Тебе больно, что правда всплыла. Что я больше не молчу.

Я чувствую, как Герман рядом двигается. Он делает шаг вперёд, его голос спокоен, но в нём слышится металл.

— Ты слышал её. Надеюсь, теперь ты понял, что ей от тебя ничего не нужно. Кроме правды. А её ты скрывать не будешь. Я доведу дело фирмы до конца.

Вадим вскидывается голову.

— Угрожаешь мне?

— Нет. Просто говорю, что, если ты не совсем идиот, ты мне мешать не станешь. Потому что я, в отличие от тебя, умею играть честно.

Между ними начинает искрить воздух. Я почти слышу, как стучат их сердца. Мужчины смотрят друг на друга, как два хищника. Один из них — тот, кто проиграл, но не признаёт поражения. Другой — тот, кто уже победил, потому что ему нечего скрывать.