Я впервые вижу, как в глазах Вадима вспыхивает пустота. Не ярость, не боль, не гордыня. Пустота.

— Герман, не стоит… — шепчу я.

Он бросает на меня теплый взгляд, тише, чем любое слово.

В этот момент из палаты выходит врач. Мы оборачиваемся.

— Кто из вас, муж Евгении?

Вадим поворачивается, лицо его снова принимает надменный, равнодушный вид.

— Я.

— Состояние стабилизировалось. Но ей нужен покой. Вы можете её навестить, она ждёт вас.

Молчание. Вадим смотрит в сторону, губы кривятся.

— Нет. Я… не сейчас.

Он разворачивается и уходит. Просто. Без взгляда. Без слова.

Я стою, не в силах пошевелиться от шока.

— Он не пошёл к ней… — выдыхаю с горечью в голосе.

— Нет, — отвечает Герман. — Потому что трусы всегда бегут.

И только теперь, когда всё это позади, я ощущаю, как внутри меня медленно распрямляется что-то сжатое годами. Я не в клетке. Я больше не жертва.

Я стою. А Герман рядом. Не закрывает меня, не спасает. Он просто рядом. И этого впервые достаточно.

Каждое утро у меня начинается с больницы.

Я поднимаюсь по знакомым ступенькам. Вдыхаю тяжёлый больничный воздух. Держу в руках аккуратно собранный пакет с фруктами и сокам. Я не должна тут быть, но мне хочется, дать ей хоть каплю тепла, что так необходимо среди этих холодных стен.

Женя не просит. Женя вообще со мной не разговаривает.

Но я всё равно прихожу. Каждый день. Как будто это может что-то исправить.

Ставлю пакет на стул у её кровати, и тихо говорю.

— Я заехала на минутку. Как ты себя чувствуешь?

Она не отвечает. Не смотрит. Поворачивается лицом к окну. Меня это уже не трогает, я к этому привыкла.

И я ухожу. Всегда с этим мерзким чувством внутри, будто из меня выкачали весь воздух, и кроме, пустоты ничего не осталось.

Кажется, я делаю всё правильно, но от этого никому не легче.

На душе, как и в больничной палате, бело и пусто.

На работе становится тяжело дышать. Это уже не спасение, это наказание.

И дело не в нагрузке, а в напряжении от недовольных взглядов.

Они не прямые, неагрессивные. Но я их чувствую, как ощущают кожей сквозняк. Вроде тихо, но всё от него внутри сжимается.

Кажется, все смотрят.

Кто-то исподтишка, кто-то в открытую.

В лицах читается одно и то же, подозрение, неудовольствие, вопросы, которые никто не задаёт вслух.

«Что она тут делает?»

«Из-за неё всё рушится…»

«Пока она не появилась, всё было спокойно».

Раньше здороваться со мной спешили. Теперь избегают смотреть в глаза, кивают равнодушно или вовсе молчат.

Я слышу приглушённые разговоры за спиной. Иногда улавливаю знакомые слова: «больница», «фирма», «Вадим», «папина дочка» …

И это больнее всего.

Потому что я действительно пришла как «папина дочка».

Но осталась, потому что хочу делать всё правильно, по совести.

Каждый день я прихожу раньше. Зарываюсь в документы, пишу письма, проверяю отчёты, сама связываюсь с клиентами. Стараюсь быть полезной.

Чёткой. Незаметной.

Я не поднимаю голову, когда мимо проходит кто-то из старой команды. Я не ввязываюсь в споры. Я глотаю всё -- от обидных намёков до молчаливого презрения.

Сжимаю плотнее губы, выпрямляю спину.

Я справляюсь. Как могу.

Но внутри растёт усталость. Она негромкая, неистеричная. Она похожа на тонкий лёд под ногами, когда ты идёшь и делаешь вид, что не слышишь хруст, но знаешь, что провалиться можешь в любой момент.

Иногда я закрываюсь в кабинете и просто сижу в тишине.

Без слов. Без сил.

Просто дышу.

И говорю себе:

Ты выстоишь. Ещё немного. Ты справишься.

После работы меня встречает Гера. Он не доверяет водителю, не оставляет меня одну. Он не говорит ничего лишнего. Просто стоит у машины, открывает переднюю дверь, забирает сумку. Я сажусь рядом и в первый раз за день расслабляю плечи.

В ресторане тихо. Мы почти не разговариваем. Я ковыряюсь в салате, он просто смотрит. Каждый в своих мыслях и проблемах, но то, что мы вдвоем, это ощущается. Он касается моих пальцев, легко, непринужденно. Будто делает вдох. А на выдохе ведет подушечкой большого пальца по венкам на запястье.

А потом домой. Уже не к себе. Я почти не бываю в своей квартире. Всё чаще остаюсь у него. Это происходит негласно. Он не говорил: «Останься». Я не спрашивала: «Можно?»

Просто в какой-то момент я перестала собирать сумку, и он не удивился.

Кажется, это и есть «мы».

Но иногда внутри меня шевелится старое:

А кто мы?

Ты позвал меня — или просто не выгнал?

Это любовь — или просто спасение?

Я ловлю себя на этих мыслях и злюсь.

Хочется просто быть в моменте. Не разбирать на части каждый кусочек жизни. Не ждать красивой сказки, не мечтать, что он вдруг скажет что-то весомое и окончательное.

Я здесь. Он рядом. И, может, этого достаточно.

Вечером, у него дома, я сижу на диване. Рядом лежит журнал, к которому я так и не притронулась. В голове слишком много мыслей, и абстрагироваться от них за чтением бесполезных новостей не получилось.

Герман подходит и присаживается на корточки напротив меня.

-- Устала? – тихо, почти шёпотом, спрашивает он.

Я киваю. И как всегда, он все понимает.

Его ладони на моих коленях, медленно скользят вверх к бедрам.

А потом без слов, без суеты, осторожно, как будто я хрупкая ваза, поднимает меня с дивана. Буквально на минуту мы с ним смотрит друг другу в глаза. А дальше он опускается на диван и сажает меня к себе на колени.

Я прильнула к нему всем телом, уткнулась в его шею. Он пахнет теплом, силой, и чем-то сладким, родным.

И я вдруг понимаю: я дома. Здесь. С ним.

Он медленно гладит мою спину, не соблазняя, не требуя. Просто прикасаясь, как будто собирает меня обратно по кусочкам. Я чувствую, как моё тело оттаивает. Оно предаёт меня, становится мягче, податливее.

Никаких слов. Только руки. Только дыхание. Только его ладонь, скользящая по моей спине, лёгкая как перышко.