Его голос не дрогнул, но Ясна вдруг очень отчётливо поняла: он говорит не ради впечатления. Не запугивает. Не красуется. Просто выкладывает на стол ту правду, от которой сам уже не отворачивается.

— Ты всегда так разговариваешь с теми, кого оставляешь под защитой? — спросила она.

— Только с теми, кто путает защиту с любезностью.

Она фыркнула.

— А ты, видно, путаешь благодарность с послушанием.

Тёмный взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах ровно на то мгновение, которого хватило Ясне, чтобы пожалеть о собственном тоне.

— Нет, — сказал Рагнар. — Я вообще не жду от тебя благодарности.

И, чуть помедлив, добавил:

— Только ума.

Почему эти два слова ударили по ней сильнее любой грубости, Ясна не поняла. Может быть, потому, что прозвучали как признание — вынужденное, сухое, но настоящее. Он не доверял ей. Она не доверяла ему. И всё же уже опирался на её голову так же, как она — на его силу, позволявшую двигать крепость одной командой.

Это и было хуже всего.

Такие союзы редко рождаются по доброй воле.

— Мне нужны травы из моего дома, — сказала она после паузы. — Корень кровохлёбки, сушёная рябиновая кора, горький мох из синего ящика и маленький медный котелок с длинной ручкой. Если Эйра доживёт до рассвета, мне надо будет варить отвар.

— Список напишешь?

— Ты грамоте обучен?

В его глазах вновь мелькнула та тень, которую Ясна уже начинала узнавать как подобие усмешки.

— Лучше, чем некоторые, кто любит дразнить людей крупнее себя.

Он сам проводил её в маленькую гостевую комнату во внутреннем крыле — не роскошную, но тёплую, с узкой постелью, столом, кувшином воды и тяжёлым засовом изнутри. У двери остались две женщины из внутренней стражи.

— Очень трогательно, — произнесла Ясна, оглядев караул. — Теперь я точно чувствую себя не пленницей.

— Если бы ты была пленницей, — сказал Рагнар, — дверь заперли бы снаружи.

— И это должно меня утешить?

— Это должно удержать тебя от глупостей.

Он уже собирался уйти, когда Ясна окликнула его:

— Рагнар.

Он обернулся. Первый раз с тех пор, как они встретились, по имени его назвала она, а не чужие слухи.

— Если чаши правда подменили перед самым выходом, ищи не только того, кто хотел смерти, — тихо сказала она. — Ищи того, кто точно знал порядок обряда до мелочей. Не в общих словах. По рукам. По шагам. По тому, кто и когда что подаёт.

Он задержал на ней взгляд дольше обычного.

— Я уже ищу.

Дверь закрылась.

Но спать Ясна не смогла.

Крепость ночью жила иначе, чем днём. Днём она казалась каменной и шумной, полной шагов, голосов, оружия, ветра. Ночью же становилась сплошным слухом: скрип балки, отдалённый звон, перестук сапог, приглушённый кашель за стеной. Ясна сидела на краю постели, перебирая в голове всё, что знала.

Дарга заметила подмену чаш. Дарга была убита. Ключ от серебряного шкафа сорван. В ладони у неё — клочок плаща внутренней стражи. Брен видел, как она переставляла кубки, а потом кто-то толкнул его в суматохе. Кухонный мальчишка пытался вынести обломок золотой кромки и не успел назвать, кто ему велел.

Слишком много рук. Слишком много удобных коридоров.

И одна мысль возвращалась снова и снова, неприятная, как заноза под ногтем: Брен жив. Пока жив. А значит, кто-то ещё может попытаться до него добраться.

Она резко встала.

Открыла дверь раньше, чем женщины-стражницы успели выпрямиться.

— Мне нужен маршал.

Одна из них уже шагнула вперёд с вежливой непреклонностью, но из глубины коридора донёсся глухой удар. Потом ещё один. Будто что-то тяжёлое рухнуло о стену. Потом — крик.

Не женский. Мужской.

Ясна сорвалась с места.

Стражницы бросились следом, но она уже бежала по коридору, ориентируясь на звук. За поворотом свет факела метнулся по камню. Из соседнего перехода одновременно вылетел Рагнар — без плаща, только в тёмной рубахе и перевязи, будто тоже не спал и ждал беды. Они столкнулись взглядами на бегу и не сказали ни слова.

Дверь счётной комнаты была распахнута.

Один страж валялся у стены, держась за висок, другой пытался подняться на колени, захлёбываясь проклятиями. Внутри пахло железом так густо, что Ясна почувствовала вкус крови на языке ещё прежде, чем переступила порог.

Брен сидел на полу, привалившись к ножке стола.

Только сидел он уже не сам.

Его пригвоздили к доскам длинным ритуальным ножом для разрезания брачной ленты — тем самым, который должен был лежать у чаш на обрядовом столике. Узкое лезвие вошло под рёбра так точно, что почти не испачкало стены. Лицо чашника застыло в нелепом, детском удивлении. Глаза смотрели мимо всего живого.

На груди, прямо поверх тёмного пятна, кто-то положил маленький обломок золотой кромки.

Второй.

Ясна остановилась, чувствуя, как всё внутри леденеет.

Убийца не просто убрал свидетеля.

Он оставил им ответ.

И где-то за её плечом Рагнар произнёс настолько тихо, что от этого стало ещё страшнее:

— Значит, он всё ещё в доме.

Несколько ударов сердца никто не двигался.

Факел у двери трещал, бросая рваный свет на стены, на стол, на мёртвое лицо чашника, на второй золотой обломок, лежавший у него на груди так аккуратно, будто убийца не в спешке убегал, а накрывал покойника знаком.

Ясна заставила себя вдохнуть через рот.

Запах крови всё равно сел на язык.

Она подошла ближе, стараясь не наступить в тёмную лужу, растёкшуюся по щелям между половицами. Один из стражников у двери всё ещё пытался подняться. Другой сидел, зажав висок, и бессвязно ругался. Ни один не решался посмотреть на Брэна прямо.

Рагнар переступил порог последним и сразу заговорил — тихо, но так, что каждый в комнате услышал:

— Коридор перекрыть. Никого внутрь без моего слова. Начальника стражи сюда. И лекаря для этих двоих.

Приказов хватило, чтобы тесное помещение ожило. Стражники у двери вздрогнули, задвигались. Кто-то побежал по коридору. Кто-то, наоборот, отступил дальше, будто сам воздух вокруг тела чашника стал опасным.