Тишина, последовавшая за этим, была почти страшнее крика.

Ясна не шевельнулась. Только почувствовала тяжесть его ладони, горячую даже сквозь ткань, и то, как весь зал будто отступил на шаг, рассматривая уже не её одну, а новую связку сил, появившуюся у них на глазах.

Старейшина Каменного Клыка побагровел.

— Ты ставишь человека выше закона клана?

— Я ставлю поиск убийцы выше удобной лжи.

— Ты даёшь ей право рода?

— Нет, — отрезал Рагнар. — Я даю ей право дожить до утра и назвать то, что она ещё успеет увидеть.

Старейшина Серой Реки ударил кулаком по столу так, что печать подпрыгнула.

— И если за это время люди уйдут от кары?

— Тогда я сам приведу их на суд, — сказал Рагнар. — Если вина будет доказана.

— А если нет?

— Значит, вы хотели казнить не тех.

Он произнёс это без гнева. От этого слова прозвучали ещё тяжелей.

Никто не заговорил сразу.

Ясна медленно вдохнула. Только теперь до неё дошло, что он сделал. Не защитил её тайком в коридоре, не спрятал за дверью, не велел помолчать до лучших времён. Он вывел её под свой щит прямо перед советом. Перед кланами. Перед людьми, которым и без того не нравилось, что человеческая травница суёт нос в их кровь.

Он не просто сохранил ей жизнь.

Он повесил на неё мишень.

Потому что теперь любой, кому мешала Ясна, видел: бить надо либо прямо в неё, либо так, чтобы удар отдался в нём.

Тяжёлая ладонь исчезла с её плеча. Но кожа под тканью продолжала помнить это касание.

Посольская женщина выпрямилась ещё больше.

— Моё посольство остаётся здесь? — спросила она напряжённо.

Рагнар не отвёл взгляда от старейшин.

— До рассвета — под охраной, не под пыткой.

Старейшина Серой Реки скрипнул зубами.

— Ты рискуешь союзом.

— Нет. Я рискую вашей спешкой.

Это было сказано слишком прямо, чтобы сгладить. И всё же никто не осмелился тут же бросить ему вызов. Не потому, что все согласились. Просто в этом доме вес его имени пока ещё перевешивал ярость.

Наконец хранитель рода медленно поднял старую сухую руку.

— До рассвета, — проговорил он. — Только до рассвета. Потом совет потребует имя. И если его не будет, Рагнар Тар-Кай, ты сам ответишь за эту отсрочку.

— Приму, — сказал маршал.

Совет не был распущен — он как будто рассыпался сам собой, тяжёлый и злой, на отдельные острова шёпота. Людей из посольства увели под стражу. Старейшины остались у стола, сгрудившись вокруг ленты и печати, словно надеялись взглядом вернуть им прежнюю убедительность.

Ясна только теперь поняла, как сильно стиснула пальцы. Ногти впились в ладонь до боли. Она разжала их медленно.

— Ты сошёл с ума, — тихо сказала она, когда они с Рагнаром вышли в коридор.

Он шагал рядом, не ускоряя шага и не замедляя.

— Это не новость.

— Они бы убили меня.

— Да.

Это короткое, ровное «да» разозлило её сильнее любой брани.

Ясна остановилась так резко, что свет факела дрогнул на стене.

— И ты говоришь об этом так, будто мы обсуждаем погоду.

Рагнар остановился тоже. Обернулся.

— А как мне говорить? — спросил он негромко. — Делать вид, будто опасности не было?

— Нет. Хотя бы иногда не отвечать так, словно всё уже давно решено за всех вокруг.

Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на побелевших губах.

— Я не решаю за тебя, Ясна. Я только не дал им решить за тебя быстрее, чем ты успеешь закончить мысль.

У неё сбилось дыхание.

Потому что в этих словах не было ни самодовольства, ни игры в благородство. Только та же голая, тяжёлая правда, от которой становилось труднее спорить.

— Ты сделал меня удобной мишенью, — сказала она после паузы.

— Я знаю.

— И тебя вместе со мной.

— Я и так был в прицеле.

Он сказал это почти устало. Но в глазах не было усталости. Только жёсткая, трезвая готовность к тому, что придётся платить.

Ясна всмотрелась в его лицо и вдруг ясно поняла ещё одну вещь: он не спасал её из жалости. Не спасал из внезапной нежности. Он выбрал сторону в эту ночь — не её сторону, не свою даже, а сторону правды, которая пока ещё только щерилась из тьмы и не давалась в руки. И потому поставил на кон собственное имя.

От этого стало ещё труднее дышать.

Где-то внизу ударил ночной колокол.

Один.

Потом второй.

До рассвета оставалось слишком мало.

И в этот миг из тени бокового прохода выступила Тирна — бледная, с распущенной косой и чем-то белым, смятым в кулаке.

— Рагнар, — выдохнула она. — Я была у Эйры. Она снова приходила в себя.

Он шагнул к сестре первым.

— Что сказала?

Тирна посмотрела не на него — на Ясну.

— Она не только про кубок помнит, — тихо проговорила девушка. — Она сказала ещё одно имя.

Ясна почувствовала, как весь коридор словно сжался вокруг этих слов.

— Чьё? — спросил Рагнар.

Тирна разжала пальцы.

На её ладони лежал белый лоскут ткани — ещё один, точно такой же, как тот, что Ясна нашла в северной комнате. Только на этом, у самого края, темнела вышитая метка домашнего знака.

Не невесты.

Не Дарги.

Личный знак Тирны Тар-Кай.

Белый лоскут на ладони Тирны был слишком мал, чтобы весить так много.

Ясна смотрела на вышитый знак, на тонкую нить, которой помечали личные вещи младшей сестры маршала, и чувствовала, как в висках начинает стучать кровь. Коридор, ещё мгновение назад казавшийся просто тесным, вдруг сделался узким, как горло ловушки. Даже воздух между ними стал другим — густым, настороженным.

Рагнар не отводил взгляда от ткани.

— Что именно сказала Эйра? — спросил он.

Тирна сглотнула. Под его плащом, всё ещё лежавшим у неё на плечах, она казалась младше, чем прежде. Не дерзкой, не упрямой — просто очень уставшей девочкой, которую ночь успела состарить на несколько лет.

— Не всё сразу. Она задыхалась. Говорила… обрывками. Сначала про кубок. Потом — «не надо было брать у Тирны». А когда я наклонилась ближе, она вцепилась мне в руку и прошептала: «Белое… с твоим знаком…»

Ясна перевела взгляд с девушки на лоскут и обратно.

— Откуда это?

Тирна опустила голову.

— Из моего внутреннего покрывала. Я оторвала кусок перед выходом в зал.

— Зачем?

— У Эйры болела голова от венца. Дарга затянула всё слишком туго. Я дала ей подложить ткань под один край, чтобы металл не тёр кожу.

Ясна закрыла глаза на короткое мгновение.

Слишком просто.

И слишком по-человечески.

Не признание. Не ловко сорванная маска убийцы. Маленькая забота одной девушки о другой — та самая, которую потом можно использовать как петлю. Если Эйра унесла лоскут с собой, его могли увидеть. Могли взять. Могли бросить там, где нужно, чтобы он заговорил громче правды.

— Ты ещё что-нибудь давала ей? — спросила Ясна.

Тирна подняла на неё взгляд — прямой, больной, почти оскорблённый.

— Нет.

— Никому не говорила про покрывало?

— Никому.

— Даже Намира не видела?

— Видела, наверное. Мы все были в одной комнате.

Ясна медленно выдохнула.

Это ничего не снимало. Но и не делало Тирну виновной. Пока только открывало ещё одну дорогу к лжи — ложи более тонкой, потому что теперь кто-то пользовался не просто вещами дома, а самыми мелкими, доверительными жестами между женщинами.

Рагнар протянул руку.

— Дай.

Тирна молча вложила лоскут в его ладонь.

Он повертел ткань между пальцами, затем отдал Ясне. Та поднесла её к свету факела, провела ногтем по краю. Надрез был не рваный. Ткань не сорвали впопыхах. Её аккуратно срезали острым лезвием.

— Ты сама отрывала? — тихо спросила Ясна.

— Да.

— Руками?

— Да.

— Тогда край был бы неровным.

Тирна моргнула. На секунду на лице девушки проступило настоящее замешательство.

— Я… — Она провела ладонью по лбу. — Нет. Погоди. Дарга разозлилась, когда у меня не вышло. Сказала, что я всё делаю как слепая. Забрала покрывало и отрезала сама. Маленький кусок. Эйра смеялась, что мы дерёмся из-за тряпки перед свадьбой…