Голос её осёкся.

Ясна опустила руку с лоскутом.

Дарга опять.

Мёртвая женщина, которая то замечала подмену чаш, то касалась уже отравленного кубка, то срезала белый кусочек ткани с личным знаком Тирны. И кто-то после её смерти брал именно этот кусочек и нёс в северную комнату, чтобы там он заговорил не о боли под венцом, а о чьей-то вине.

— Значит, ткань была у Дарги, — сказала Ясна.

— Да, — еле слышно отозвалась Тирна.

Рагнар посмотрел сначала на сестру, потом на Ясну.

— Этого мало, чтобы снять подозрение.

— И слишком много, чтобы признать его настоящим, — ответила Ясна.

На мгновение между ними повисла жёсткая тишина. Не враждебная — хуже. Та, в которой каждый слишком хорошо понимает цену следующей ошибки.

— Эйра может ещё что-то сказать? — спросил Рагнар.

— Может, если доживёт до рассвета и не захлебнётся собственной кровью, — резко ответила Ясна. — Но я бы не стала снова рвать ей горло вопросами, пока у нас есть другое.

— Какое?

Она посмотрела в сторону коридора, где за двумя поворотами лежал мёртвый Брен.

— То, что я должна была сделать ещё раньше.

Рагнар понял сразу.

— Тело чашника.

— Да.

Тирна отступила к стене, прижимая к груди руки.

— Это обязательно сейчас?

Ясна не смягчила голос, хотя в девушке дрожало уже всё — подбородок, пальцы, дыхание.

— Сейчас. До того, как его омоют или оденут. До того, как кто-нибудь сотрёт то, что я должна увидеть.

Рагнар коротко кивнул.

— Ты пойдёшь в свои покои. Две стражницы у двери. Никому не открывать.

Тирна вскинула голову, готовая спорить, но, увидев его лицо, стиснула зубы и промолчала. Только когда он уже повернулся, бросила негромко:

— Ты тоже береги спину, брат.

Он не ответил. Лишь задержал на ней взгляд ровно на удар сердца и пошёл дальше.

Счётная комната за это время успела стать ещё холоднее.

Брэна не тронули. Тело по-прежнему сидело у ножки стола, только голову прикрыли куском тёмной ткани, будто так можно было сделать смерть менее очевидной. Двое новых стражников стояли у двери, вытянувшись струной. От них пахло потом, мокрой шерстью и страхом.

Ясна откинула ткань с лица мёртвого.

Удивление на нём не исчезло. Оно застыло в полуоткрытом рте, в не до конца сомкнутых веках, в том, как подбородок чуть подался вперёд, будто Брен до последнего не успел поверить, что клинок пришёл именно за ним.

— Дверь, — сказала Ясна.

Рагнар сам захлопнул её и задвинул засов. Потом остался у стены, не мешая и не торопя — только наблюдая.

Она опустилась на колени. Сначала нож. Потом рана. Потом ладони. Потом шея. Всё по порядку. Всё, как всегда. Только сегодня каждая мелочь будто пыталась ускользнуть, прячась под слоем чужой спешки и показной ясности.

Кровь вокруг ножа уже темнела. По краям рубахи пятно подсыхало, но ворот оставался влажным. Ясна расстегнула верхнюю завязку и оттянула ткань от груди. На коже, ниже ключицы, проступали обычные посмертные тени. Ничего.

Она взяла правую руку Брэна, ту самую, под ногтем которой нашла чёрную шерстинку. Пальцы были сведены, но не так, как у человека, который отчаянно защищался. Скорее, как после внезапного спазма. На тыльной стороне кисти — мелкие ссадины. Подушечки пальцев целы.

Ясна перевернула ладонь.

И замерла.

У основания большого пальца, там, где кожа тоньше и нежнее, виднелось крохотное бурое пятно. Не синяк. Не след ожога от железа. Пятно было неправильной формы, будто кто-то приложил к коже смоченный чем-то палец. В середине уже начала вздуваться мелкая, сухая пузырчатость.

Она осторожно наклонилась ближе.

— Что? — тихо спросил Рагнар.

— Подойди.

Он оттолкнулся от стены и присел напротив. Лицо его осталось непроницаемым, но глаза сузились.

— Я не видел этого раньше.

— Потому что ты искал нож, а не кожу.

Она вытащила из сумки белую полоску ткани, смочила её водой и едва коснулась бурого следа. Ткань почти сразу окрасилась слабым коричневым разводом — тем самым, который она уже видела у Эйры на губах, только намного бледнее.

Ясна раскрыла коробочку с солями, приложила влажный край ткани к белёсому порошку.

Соль начала темнеть.

Медленно. Не так резко, как на золотой кромке кубка. Но темнеть.

У неё неприятно свело затылок.

— Яд, — произнесла она.

— На руке? — глухо спросил Рагнар.

— Не внутри. Снаружи.

Она снова взяла кисть Брэна и провела пальцем, не касаясь самого пятна, по линии к запястью. Чуть выше, под манжетом, кожу пересекал ещё один едва заметный след — словно сухой ожог от крапивы, только темнее и глубже. Брен мог и не почувствовать его сразу. Или принял за царапину в суматохе.

— Это не от ножа, — сказала Ясна. — И не от верёвки. Кто-то коснулся его этим раньше, чем убил.

Рагнар смотрел на её руки.

— Раньше — насколько?

Она подняла взгляд.

— Достаточно, чтобы яд успел впитаться через кожу, но не успел свалить его насмерть. Я потому и не понимала сначала, почему он сидел как сломанный ещё до удара. Думала — только страх. Нет. Его уже начали брать изнутри.

Маршал медленно выпрямился.

— Значит, убийца приходил к нему не просто с ножом.

— Или касался его раньше. На пиру. В толпе. В коридоре. Где угодно.

Эта мысль ударила её почти физически. Всё, за что они так долго держались — чаши, кубки, перестановка, тайная комната, подменённые письма, — вдруг не исчезло, но перестало быть единственным путём к покушению. Если этот состав можно было передать через кожу, через одно короткое прикосновение, через столкновение плечом, через пальцы на запястье, через чужую ладонь под видом помощи — тогда убийца не обязан был менять напиток вовсе.

Мог действовать прямо среди людей.

Прямо на пиру.

Прямо тогда, когда все смотрели не на руки, а на лица, на невесту, на обряд, на кровь.

— Поэтому его толкнули, — тихо сказала Ясна. — Не просто чтобы отбить золотую кромку или запутать. А чтобы дотронуться.

— На пиру он сказал, что кто-то налетел на него плечом, — мрачно отозвался Рагнар.

— И пахло смолой, как от факелов. Удобно. Половина зала пахла так же. Но одно прикосновение — и ты уже носишь чужую смерть под кожей.

Она снова осмотрела бурый след. В памяти всплыла старая, почти забытая картина: палатка на границе, молодой орк-разведчик с такими же сухими пятнами на кисти, ещё живой, но уже с мутнеющим взглядом. Тогда его товарищи клялись, что он не пил ничего подозрительного. Что его только схватили за руку в ночной свалке у костров. Ясна была слишком молода и слишком упряма, чтобы забыть ту смерть, хоть и видела её всего однажды.

Она выпрямилась медленно.

— Я знаю этот состав.

Рагнар ждал.

— Не весь. Но основу — да. Его не любят использовать на виду, потому что он капризный. Через кожу берёт медленнее, чем через рот или открытую рану, зато оставляет такой ожог. — Ясна кивнула на ладонь Брэна. — Если доза мала — слабость, дрожь, спазм в пальцах. Если больше — сердце начинает путаться в ударах.

— И где ты его видела?

Она подняла глаза.

Вот теперь самое неприятное.

— В походных лагерях орков.

Тишина в комнате сразу стала другой.

Не тяжёлой — опасной.

Рагнар не шевельнулся. Только лицо его будто ещё сильнее ушло в камень.

— Продолжай.

— Один раз на перевале у торговца — но там был грубый состав, кустарный. А такой… — Она снова посмотрела на тёмную соль. — Такой варили тем, кто работал с лагерными запасами. Им мазали кромку маленьких клинков или шипов, когда надо было снять часового тихо и не устраивать возни. Через рот он берёт быстро. Через кожу — медленнее. Но след узнаваем.

— Ты уверена?

— Настолько, насколько вообще можно быть уверенной, не держа в руках весь котёл.

Он молчал.

Ясна вдруг остро почувствовала: следующий шаг в этой логике ведёт прямо в него. Не потому, что она хотела так думать. Потому что иначе не получалось. Внутренняя стража. Обрядовые вещи. Воинский знак на кубке. Ткань с плаща маршальской охраны в руке Дарги. А теперь ещё и яд, который помнили только орочьи походные лагеря.