Что ж, пускай так. Я женюсь на этой девчонке, получу контроль над акциями, а потом мы ещё посмотрим, кто кого использует.

Вечер тянулся мучительно долго. Я знала, что он станет поворотным моментом, но не ожидала, что каждое мгновение станет пыткой для меня. Нас пригласили на семейный ужин в дом Айдаровых, чтобы официально объявить о помолвке. Две семьи за одним столом, но какая же пропасть разделяла нас в этот момент.

Длинный стол был накрыт с показной роскошью. Хрусталь, серебро, блюда, которых я и названий не знала. В воздухе повисло тяжёлое напряжение, словно перед грозой. В каждом взгляде чувствовалось не гостеприимство, а насмешки, холодный расчёт и превосходство над нами.

Слева от меня сидела мама, нервно поправлявшая салфетку на коленях. Карина кусала губы, стараясь не смотреть на высокомерные лица хозяев дома. Я чувствовала их напряжение, их стыд за то, что мы здесь находимся не как равные. Каждый взгляд Айдаровых ясно давал понять, что они прекрасно понимают истинную причину нашего визита. Отец, в отличие от мамы и сестры, держал спину прямо и говорил размеренным голосом, будто по-прежнему имел вес в этих кругах. В его словах сквозила гордость за то, что мы теперь будем родственниками с Айдаровыми. И я не понимала до конца, он играет напоказ или на самом деле уже так думает.

Сами же Айдаровы чувствовали себя хозяевами положения. Тимур Рашидович, отец Ратмира, откровенно наслаждался вечером. В каждом его жесте сквозила победа. Он то и дело переглядывался с моим отцом и улыбался так, будто говорил: я купил твою дочь, и ты ещё благодарен за это.

Рядом с ним сидела его жена. Женщина с идеально натянутой улыбкой и глазами, полными злорадства. Она смотрела на меня и словно открыто забавлялась ситуацией. Усмешки, презрительное разглядывание говорили о том, что она не считает меня ровней их семье.

Я чувствовала, как краснею под взглядами всех присутствующих. Но далеко не от стеснения, а от стыда. Мне было противно быть живой куклой, товаром. Чувствовала себя обезьянкой, которую все пришли разглядеть в зоопарке. Ко всему этому я от неопытности и страха отвечала невпопад на всякие вопросы или обращения ко мне. Только мама была отдушиной во всём этом. Она легонько коснулась моей руки под столом, когда в очередной раз я начала дрожать. Лёгкими поглаживаниями успокаивала мою нарастающую истерику.

Марат и Динияр, братья Ратмира, не упускали случая поддеть. И тут тоже непонятно было, кого они поддевали больше, меня или своего брата. Только в любом случае это было неприятно.

– Ты посмотри, как смущается, – усмехался один из них.

– Такая робкая, прямо хрустальная, – добавлял другой, и оба откровенно развлекались, наблюдая за моим смущением.

Мой будущий муж сидел рядом. Его лицо оставалось каменно невозмутимым. Он держался так, будто всё происходящее его не задевает, однако краем глаза я видела напряжение в его плечах. Он не отвечал на подколы, не вставал на мою защиту, но и не позволял себе ни капли насмешки.

Также на этом семейном ужине присутствовал посторонний мужчина, приглашённый гость Тимура Рашидовича. Как я поняла, он был деловым партнёром, а также известным человеком в кругах той компании, где у отца остались те самые акции в залоге. Меня ещё перед поездкой отец предупредил, что этот гость будет присутствовать на ужине, чтобы всем донести, что мы женимся по любви, а не из-за акций. Он на протяжении всего вечера пристально наблюдал за каждым моим движением, за каждым словом Ратмира, и от этого моя нервозность только усиливалась.

Время тянулось бесконечно. Каждая минута казалась часом. Я с трудом прикасалась к еде, боясь, что от волнения меня может стошнить прямо за столом. Мама периодически бросала на меня обеспокоенные взгляды, но ничем не могла помочь. Карина сидела тише воды, ниже травы, явно понимая всю серьёзность ситуации.

– Ну что ж, – наконец проговорил Тимур Рашидович, ставя бокал на стол, – пришло время официальной части, Ратмир.

Все взгляды устремились на нас. Сердце забилось так, что я едва могла дышать. Воздух в комнате словно сгустился, и мне стало трудно вдохнуть. Ратмир повернулся ко мне. Его движения были уверенными, размеренными, а лицо оставалось абсолютно бесстрастным.

Он достал коробочку, раскрыл её и поднял кольцо. Оно оказалось солидным, с внушительным камнем. Ратмир явно не экономил. Но вместо восхищения я чувствовала только панику. В этот момент мне захотелось провалиться сквозь землю. Я чувствовала, как кровь отхлынула от лица, как ладони вспотели от страха.

– Подай руку, – тихо сказал он так, что слышала только я.

Я не могла заставить себя пошевелиться. Внутри всё сжалось от страха и стыда. Руки словно налились свинцом и не хотели подчиняться. Под тихие смешки и шёпот его братьев, под колкий взгляд Алины и торжествующее выражение лица Тимура Рашидовича я с огромным усилием вытянула руку.

Пальцы дрожали так сильно, что я едва могла их контролировать. Он заметил это и, видимо, пожалел меня. Сжал мою ладонь крепче, чем нужно было, будто пытаясь остановить дрожь. А после медленно надел кольцо. Я почувствовала холод металла и тяжесть камня. Кольцо словно закрепило мою беспомощность, стало символом того, что я больше не принадлежу себе.

– Красиво, – раздался тихий шёпот. Это была Карина, и в её голосе слышалось искреннее восхищение украшением, несмотря на всю тяжесть ситуации.

– Маленькая принцесса получила свою корону, – хмыкнул один из братьев, и в его словах слышалась откровенная насмешка.

Я едва удержала слёзы, которые подступили к горлу. Но Ратмир не сводил взгляд с моего лица. И в его глазах впервые за весь вечер мелькнуло что-то иное, не насмешка, не равнодушие. Что-то, что я не успела разгадать. Неужели у этого человека всё же есть сострадание, подумалось мне на долю секунды.

Тишину прервал голос Тимура Рашидовича. Он поднялся, за ним следом поднялись все присутствующие, и я тоже, не понимая, что происходит. Позже мне стало понятно, что его настолько боятся и уважают одновременно, что никто не смеет сидеть, когда он встаёт.

– Добро пожаловать в нашу семью, девочка. С сегодняшнего дня ты принадлежишь моему сыну Ратмиру, семье Айдаровых. Эти слова прозвучали как приговор. "Принадлежишь" – не "станешь частью семьи", не "будешь нашей дочерью", а именно "принадлежишь", как вещь, как собственность.

Я не смела поднять взгляд на официального теперь уже жениха и затаила дыхание, когда тот начал наклоняться. Подумала, что он хочет поцеловать меня, и запаниковала. Сердце ухнуло в пятки, а дыхание перехватило. Но он, должно быть, заметив мою панику, лишь быстро коснулся моего лба горячими губами и тут же отстранился.

Этот поцелуй в лоб был одновременно облегчением и новым источником смущения. С одной стороны, я была благодарна, что он не стал целовать меня в губы перед всеми. С другой стороны, даже это невинное прикосновение казалось слишком интимным в присутствии стольких людей.

Все зашумели, заговорили громче. Деловой партнёр кивал с довольным видом, явно удовлетворённый тем, что увидел. Для него наша помолвка выглядела достаточно убедительно.

Я сидела, глядя на сверкающее кольцо на своей руке, и чувствовала себя совершенно опустошённой. Это было красиво, дорого, но совершенно чужое. Как и вся эта жизнь, в которую меня втягивали против воли.

Остаток вечера прошёл в тумане. Я машинально отвечала на вопросы, кивала в нужных местах, но мысли были далеко. Всё казалось нереальным, как будто я смотрела фильм о чужой жизни. Когда мы наконец собрались уезжать, Тимур Рашидович пожал руку моему отцу и произнёс.

– Свадьбу играем через три недели. Времени на подготовку достаточно. Три недели. Всего три недели до того момента, когда моя жизнь изменится навсегда. На обратном пути домой в машине царила тишина. Каждый был погружён в свои мысли, и никто не решался первым нарушить молчание.