Его драгоценная пара возлежала на его груди в их ванне, и он не мог удержаться, чтобы не наклониться и не поцеловать ее макушку. Ее мокрые, благоухающие волосы скользнули по его губам, дополняя шелковистую кожу под его руками.

Послеполуденный свет озарял их руки белым сиянием, пока они сидели, погрузившись в большую медную ванну. Утро, проведенное в любви и выпечке ягодных пирогов, заставило их остро нуждаться в мытье, и мало что доставляло ему большее удовольствие, чем купание с его Молли.

Сидеть с ней между своих ног, обладая доверием и привилегией мыть ее волосы, спину, руки и ноги, — все это наполняло его неизгладимым чувством покоя. Теплый пар, клубившийся вокруг них, ощущение ее гибких конечностей под его руками, мягкая, податливая манера, с которой она позволяла ему заботиться о себе, пропитывали его душу тем счастьем, о котором некоторые могут только мечтать.

Вымытые и чистые, они лежали вместе, пока их пальцы на руках и ногах не сморщились, наслаждаясь последним теплом воды. Снаружи сквозь окна сиял ясный, но холодный день, но внутри дымка ароматной воды и опьяняющего пара казалась отдельным миром.

Он наблюдал, как Молли нежно провела пальцем по внутренней стороне его руки, следуя за толстой веной к запястью.

— Ощущения сильно изменились? — тихо спросила она.

— И да, и нет, — он раскрыл ладонь, пока ее меньшая рука исследовала впадины между его пальцами. — Так многое меняется, и все же кое-что остается прежним.

Она задумчиво протянула:

— Только не расти выше. Мне нравится твой рост.

Алларион тихо рассмеялся, поджимая ноги, чтобы прижать ее ближе. Да, он тоже считал этот рост идеальным: таким, при котором удобно укрыть ее под подбородком, когда они лежали вместе, и таким, что позволял ей зарываться лицом в его грудь, когда они стояли рядом.

— Я никогда не думал… — он переплел их руки и с изумлением смотрел на кристальные капли, застывшие на их коже и отражавшие солнечные искры. — Я не думаю, что у фэйри всегда была черная кровь.

— Нет? — она приподняла голову, заглядывая ему в глаза. — Ты не думаешь, что это побочный эффект от того, что у тебя жена-человек?

— О, это безусловно так, — он поцеловал ее висок. — Максим тоже потерял черный цвет крови после свадьбы с Эйн. Я не знал как, он не говорил. Но… я не думаю, что вы с ней изменили нас. Скорее, вы восстановили нас.

— Разве ты не помнишь, что у тебя была красная кровь и сердце билось?

Алларион тоже так думал, но жизнь его была уже слишком долгой. Если он был таким с самого детства, то воспоминаний об ином у него не осталось. Его мать и другие фэйри, что были еше старше ее, хотя их и было мало, никогда не упоминали времени, когда фэйри жили с биением сердца. Он припоминал лишь редкие упоминания в древних сказаниях и текстах — о том, как сердце у фэйри «взлетало» или «колотилось». Но он всегда считал это метафорой, поэтической вольностью.

— Я не знаю. Не уверен, что вообще кто-то живой помнит такое. Но ведь наши сердца и желудки должны быть чем-то большим, чем просто рудиментами. Думаю, когда наша связь с землями фэйри и их магией укрепилась, мы забыли, как жить без магии.

Брови и губы Молли сомкнулись в задумчивости.

— Ты думаешь, чернота в твоей крови — это магия?

— Да.

— Но у тебя все еще есть твоя магия, верно?

— Есть. Она течет во мне, как и всегда, и все же… ощущается освобожденной. Это больше не моя жизненная сила, нет, но она по-прежнему неотъемлема.

Она медленно кивнула.

— Твой род — единственный, о котором я слышала, кто не ест. Все остальные должны есть хоть иногда. Я знаю, что ваш вид уникален, но это кажется нелогичным — быть настолько иными, если можно так сказать.

— Нелогично, — заверил он ее. — Чувствовать голод… это естественное состояние всей жизни. По какой-то причине, думаю, мой народ слишком полагался на магию. Возможно, все началось постепенно — использовать магию, чтобы утолить голод в тяжелые времена, чтобы поддержать движение крови во время болезни. Магия может так много, и мало кто устоит перед искушением применить ее, чтобы спасти себя или того, кого любит.

Не было ничего, чего бы он не сделал, чтобы уберечь Молли — с магией или без нее. Несчетное множество фэйри до него, вероятно, чувствовали то же самое к своим азай и семьям.

— Быть может, они даже использовали ее, чтобы продлить свои жизни, — задумчиво произнес Алларион.

Молли напряглась в его руках.

— Ты думаешь, без…?

— Со мной все будет в порядке, — сказал он. — Обещаю. Мы всегда жили куда дольше других существ. И хотя магия может продлевать жизнь, думаю, в конечном счете, за столь многие столетия, она убивает нас.

Не могло быть естественным — жить так долго, не питаясь, не имея сердцебиения. Вспоминая, как выглядел всего несколько дней назад, он казался почти скелетоподобным по сравнению со своим нынешним обликом.

Фэйри всегда были стройным, гибким народом, но, возможно, не настолько. По крайней мере, не до такой степени, в какой предстали теперь. Так многие были болезненно худыми, с выдающимися ребрами и впалыми щеками. В землях фэйри это считалось нормой, самой сутью их существа. Но, быть может… в течении жизни фэйри попросту умирали с голоду.

— Как Амаранта, — прошептала Молли.

Алларион глубоко вдохнул.

— Да.

Она использовала извращенную магию, чтобы продлить свою жизнь, чтобы разорвать цикл смены королев, — но, возможно, она была не первой. Быть может, ее поступки лишь обнажили гниль, копившуюся так давно.

Повернувшись на живот, Молли улеглась на него, обвив руками его талию. Он подтянул ноги, словно заключая ее тело в колыбель.

Фэйри были больны — отравлены собственной магией и королевой, отказавшейся уступить место в вечном круговороте. От величия этого осознания его пробрала дрожь, и он еще глубже соскользнул в воду купели.

— Не отчаивайся, — шепнула Молли ему в шею, чувствуя, куда уносятся его мысли. — Для твоего народа еще есть время. Один шаг за раз.

Алларион втянул в грудь глубокий вдох, обретая равновесие.

Да, только так и можно было двигаться. Шаг за шагом. Все не случилось в один катаклизм, но росло медленно, постепенно. И исцеление должно было быть таким же.

Пока же было достаточно просто быть здесь, исцеляясь в объятиях своей пары.



Их существование могло бы быть совершенным — если бы не землетрясения. Алларион слышал о афтершоках, что следуют за большими подземными ударами, и подумал, что, возможно, именно они сотрясают теперь эту землю. Вот только каждый из них становился все сильнее предыдущего.

Следующий толчок произошел среди ночи, когда он, дремавший, держал в объятиях спящую пару. Все мелкие вещи в комнате задрожали, а рев, словно катящийся из самой глубины, заставил кровать ходить ходуном.

Алларион накрыл Молли своим телом, укрыв от всего, пока тряска бесконечно долго не утихала. Она вскрикнула, когда предметы с грохотом попадали на пол, а дом жалобно затряс ставнями от страха.

Алларион направил свою магию в землю, ощущая основу и изгибы исконной магии, переплетенной с его собственной. Лес дрожал, сбитый с толку и испуганный происходящим. Все, что он знал — толчки приходили с юга.

Когда тряска наконец прекратилась, потребовалось время, чтобы успокоить Молли, а затем еще дольше — чтобы умиротворить сам дом. Черепица позвякивала в раздражении, и пока Молли убаюкивающе шептала ему, Алларион заново расставлял все упавшее, разбитое или сдвинутое.

На следующий день он обошел все поместье, и, кроме нескольких поваленных деревьев и рассерженной семьи бобров, у которых развалило плотину, повреждений оказалось мало. И за это следовало быть благодарным. Но все же холодок подозрения пробежал по его спине.

Второй толчок пришел через два дня, примерно через час после обеда.

Алларион поспешил в сад, спотыкаясь на дрожащей земле. Он нашел Молли на земле, упавшую на спину, с широко раскрытыми от изумления глазами.