Возмущение и праведный гнев могли бы подпитывать ее, не верни он ей право выбора. Одно дело — бороться против угнетения и принуждения, и совсем другое — бороться с собственной нерешительностью.

В очередной день, впадая в уныние от звуков рубки дров, доносившихся от Аллариона, Молли обнаружила себя бродящей по дому. Ее раздражали тихие печальные звуки, которые издавал дом, а чувство вины сжимало сердце, когда он открывал каждую дверь до ее подхода, пытаясь угадать, куда она направляется.

Единственная дверь, которую он не открыл, была единственной, которую она хотела.

Молли приблизилась к двери в подвал, затаив дыхание. Когда она не открылась сама, Молли сделала это самостоятельно и увидела лишь обычный погреб со старыми бочками и неиспользуемым оборудованием, она закрыла дверь и на мгновение задумалась.

С замершим сердцем, она повторила символы, которые запомнила, как рисовал Алларион, когда приводил ее сюда. С изумлением она наблюдала, как проведенные ею линии вспыхивали голубым свечением, прежде чем впитаться в текстуру дерева.

С легким щелчком дверь отперлась.

Молли приоткрыла ее, открывая взгляду сокровищницу подвала.

Без магических световых сфер Аллариона она больше походила на пещеру, клад, сокрытый глубоко под землей. Молли подняла принесенный с собой фонарь, и свет заиграл в тысячах самоцветов, драгоценностей и монет. Ближние искрились в лучах, в то время как те, что подальше, словно светились изнутри.

Сделав глубокий вдох, Молли села на порог и просто… смотрела.

Никто из тех, кого она знала за всю жизнь, не мог бы даже вообразить такое богатство. А он сказал, что это лишь часть его состояния. Мысль была ошеломляющей.

Наклонившись вперед, Молли подняла с пола монету и перевернула ее в руках. Она была увесистой, отлитой из цельного золота, с вычеканенными узорами на сторонах, которых она не узнавала, но подумала, что слова выглядят пирроссийскими.

Подняв другую, она обнаружила монеты всех видов, отчеканенные с изображениями разных правителей и легендарных героев всех трех человеческих королевств. Некоторые были даже старше самого Каледона, из времен до его отделения от Эйреаны сотни лет назад.

Некоторые украшения тоже выглядели старомодными, а некоторые — не имели ничего общего с формами или стилями, созданными людьми.

Откуда они могли взяться, она не могла понять, но, если фэйри живут так долго, как считается, возможно, не было удивительным, что это богатство копилось веками.

И это была еще одна вещь, о которой ей предстояло побеспокоиться — если Алларион действительно бессмертен или, по крайней мере, такой древний, что это могло бы означать для них? Останется ли он таким же, пока она будет покрываться морщинами и сединой? Продолжительность человеческой жизни должна казаться фэйри такой мимолетной — неудивительно, что они редко взаимодействуют с другими народами.

Но это было беспокойство на тот случай, если она решит остаться — чего она еще не сделала.

Молли и не думала забывать данное себе обещание — обобрать фэйри до нитки и уйти. Пригоршня из этих сокровищ стоила бы куда больше вазы и позволила бы устроиться в мире куда лучше.

Взяв все, что сможет унести, она обеспечила бы себя на всю жизнь.

Не нужно было бы ночевать в постоялом дворе или искать работу в Маллоне — она могла бы купить собственный дом и дело. Вместе со своими скромными сбережениями она могла бы делать все, что пожелает, в любой точке мира.

Часть ее, и немалая, считала, что она определенно заслужила это после всего, что пережила за свою жизнь и за короткое время с фэйри.

Она много работала, старалась быть достаточно хорошим человеком и жертвовала собой ради семьи.

Перебирая монеты в руках, Молли понимала, что может взять сколько захочет и просто уйти. Что-то внутри подсказывало ей, что Алларион не станет ее останавливать. С Белларандом дело обстояло иначе, но по крайней мере золото и самоцветы причинили бы ему больше боли, чем подсолнухи, если бы она швырнула их в него.

Молли подозревала, что Алларион позволил бы ей взять их, и одно это вызывало у нее тошноту.

Она взяла пригоршню монет и самоцветов, но лишь столько, чтобы наполовину заполнить карман. Она не знала, что будет с ними делать, но их присутствие давало ей некоторое облегчение.

Когда она вышла из подвала, закрыв за собой дверь, дом уныло скрипнул.

— Я не знаю, — сказала она ему, — просто… хочу знать, что они у меня есть.



Позже тем же днем, когда закат раскрасил небо в яркие персиковые и сиреневые тона, Молли стояла в спальне через две двери от своей.

Распахнув дверцу гардероба, она уставилась на небольшую коллекцию изящных платьев, висевших внутри. Она провела пальцами по роскошным тканям, любуясь тем, как закатный свет играет на золотых нитях и ложится тенями на элегантные складки и безупречные швы.

Кем бы ни была его подруга, она явно была из тех дам, которые должны управлять этим домом. Знатная леди, носящая платья и драгоценности и обладающая железной волей. Молли чувствовала себя совершенно безвкусной по сравнению с воображаемой женщиной, которая могла бы носить эти платья — той, что казалась лучшей парой для фэйри и его планов.

Молли была всего лишь служанкой в таверне. Ничем не примечательной.

Она знала десятки, сотни таких же девушек, как она. Не было никакого смысла в том, что из всех них — даже только из тех, кто был в тот день у колодца, — он выбрал именно ее.

Молли не знала, верила ли она в его слова о предназначенных парах, дарах богинь и предначертании. Конечно, она знала, что многие иные народы в это верят, и это прекрасно для них — возможно, так оно и работает для фэйри, драконов и орков — но для людей? Для нее?

Уж точно нет.

Никакая судьба, никакая богиня никогда не удостоила Молли взглядом.

И это было нормально — ей не нужны были судьба или предназначение, чтобы построить свою жизнь. Она лучше кого бы то ни было знала, что таким, как она, ничего просто так не перепадает.

Красавцы на благородных скакунах, явившиеся спасти положение, оставались в сказках.

А его скакун был скорее занозой в заднице, чем благородным.

Ей не нужно было ни спасение, ни магия фэйри, ни божественное вмешательство. Ей не нужно было ничего и никто.

Тогда что же мне нужно?

И… чего я хочу?

Это были те вопросы, к которым она постоянно возвращалась. И ответов у нее не было.

Если верить Аллариону, она могла получить все, что пожелает, стоило лишь попросить. Что это могло бы быть — вот куда более сложный вопрос. Без ощущения, что ее принудили к этой ситуации, зная правду о предательстве дяди и имея шанс все вернуть как было, Молли ловила себя на… нерешительности.

Ведь ей здесь никогда не было действительно плохо. Дом был интересным, хоть и странным собеседником. То же самое можно было сказать и об Алларионе.

Молли было комфортно, ее кормили, даже баловали. Многие другие были бы полностью довольны этим.

Почему я не могу?

Поглаживая красный бархат платья, что он купил, Молли все равно не могла избавиться от чувства… что все это предназначено не для такой, как она. Та женщина, что могла бы занимать эту спальню и носить эти платья, без сомнения, чувствовала бы, что это ее законная доля — та жизнь, что ей уготована. Но Молли… она бы только и ждала, что все это у нее отнимут.

Так уже случалось прежде, почему бы этому не повториться снова.

И она не была уверена, что сможет так жить.



Утро не принесло ответов, и неуверенность Молли переросла в взволнованное беспокойство. Продев руки в рукава пальто, она спустилась по дому.

Внутри было тихо, словно он затаил дыхание в ее ожидании. Снаружи поместье окутал туман, удерживая птиц в гнездах и поглощая скудный рассветный свет. Засунув руки глубоко в карманы, Молли двинулась по подъездной аллее, надеясь выплеснуть свое беспокойство в прогулке.