Она пыталась стать меньше, незаметнее, раствориться в камне стены, словно улитка, уходящая в раковину от угрозы. Лоренц тихо прикрыл за собой тяжелую дверь, и этот щелчок запора прозвучал в звенящей тишине комнаты как начало нового, невысказанного диалога.

— Давно ли он позволяет себе такое с тобой? — его вопрос, тихий, но отчетливый, повис в воздухе между ними.

Секундная пауза, наполненная лишь трепетом пламени в камине.

— Нет, — прошептала она в окно, не оборачиваясь. Один слог, полный лжи, на которую у нее не хватило сил.

— Оливия. Сколько? — Он не повысил голос, но в нем появилась та самая стальная нота, которая заставляла трепетать врагов на поле боя.

— Это не имеет значения, — она отчаянно молила внутренне, чтобы он отступил, оставил эту рану неприкосновенной.

— Для меня имеет.

Сколько?

— на этот раз в его спокойствии была неумолимость ледника.

Она резко обернулась, и на ее лице, бледном от пережитых унижений, горели два пятна стыдливого румянца.

— Пожалуйста, Лоренц, умоляю… не заставляй меня говорить об этом. Это… это унизительно, — ее голос сорвался на шепот, в глазах стояли непролитые слезы.

— Значит, его слова, его яд — это не унижение? — Лоренц сделал шаг вперед, и его тень накрыла ее. Голос его понизился, стал опасным, зловещим. — А моя попытка докопаться до правды, защитить тебя — унижает?

Она видела, как сжимаются его челюсти, как вспыхивает в его глазах тот самый гнев, который заставлял отступать целые дружины. Она инстинктивно зажмурилась, словно ожидая удара.

Он выругался сквозь зубы, коротко и грубо, и в этот момент его терпение лопнуло.

Он не пошел к ней — он рванулся, как большой хищник, делающий последний решительный бросок. Его руки, быстрые и неотвратимые, схватили ее запястья, когда она инстинктивно вскинула их, пытаясь создать барьер.

Он легко свел ее руки за спину, удерживая одной ладонью. Она дернулась, пытаясь вырваться, но он просто поднял ее с подоконника, прижал к своей груди так крепко, что она ощутила рельеф его мускулов через ткань рубашки.

Он лишил ее не только возможности бежать, но и самой мысли о сопротивлении. Он не причинял боли, только абсолютный, подавляющий контроль.

Оливия отчаянно заморгала, чувствуя, как предательское жжение подступает к глазам. Слёзы, горячие и едкие, как сок дикого перца, копились под веками, угрожая прорваться и окончательно смыть остатки её достоинства.

Слёзы. Его руки, которые не отпускали. И медленное, ритмичное покачивание, которое длилось до тех пор, пока в комнате снова не стало тихо

— Посмотри на меня, — приказал он тихо, его губы почти касались ее виска. Он все еще держал ее на весу, заставляя чувствовать каждое свое движение. — Перестань прятаться. Просто посмотри.

— Отпусти… Пожалуйста, отпусти, — ее просьба вырвалась срывающимся, детским шепотом. Она запрокинула голову, глядя в потолок, — старый, бесполезный трюк, чтобы удержать слезы внутри. Но одна, затем другая соленая капля проделали путь по ее щекам, оставив влажные, блестящие дорожки.

Лоренц увидел их. Он не стал вытирать их пальцами. Он наклонился и губами, теплыми и удивительно нежными, поймал крошечную, дрожащую слезинку, скатившуюся к уголку ее рта. Этот жест, столь интимный и милосердный, сломал что-то в ее последних защитных укреплениях.

Он поставил ее на пол, но лишь для того, чтобы в следующее мгновение подхватить на руки совсем иначе — как что-то хрупкое и бесценное. Лоренц сел на край их большой кровати, усадил ее к себе на колени и обнял так крепко и надежно, будто вокруг бушевала буря, а он был ее единственным укрытием.

Она замерла, все еще кусая губу до боли, из последних сил пытаясь удержать внутри бурю стыда, обиды и горького самоосуждения.

И тогда он положил ее голову себе на плечо. И начал покачивать. Медленно, ритмично, совсем как когда-то, должно быть, качали ее в детстве, или как она сама теперь качала Фрейю. Это простое, почти инстинктивное движение стало тем самым ключом, который открыл все шлюзы.

Тихие всхлипы переросли в глубокие, душераздирающие рыдания. Она плакала так, как не плакала, кажется, никогда в жизни — не изящными дамскими слезами, а всеми силами своей израненной души.

Вся накопленная за месяцы, а может, и годы боль, вся горечь невысказанных обид, весь яд сомнений, которые вливал в ее уши Годрик, — всё это вырвалось наружу в потоке горячих соленых слез.

Она дрожала, вцепившись в его рубашку, прижимаясь лицом к его шее, к яремной впадине, ища там спасения, как испуганный зверек ищет тепла. Ее тело сотрясали спазмы, а он… Он просто держал ее. Крепко. Молча. Его ладонь медленно гладила ее спину, большие пальцы стирали влагу с ее щек, когда она на миг отрывалась, чтобы глотнуть воздух.

Шторм постепенно утихал, оставляя после себя изможденную, почти прозрачную тишину. Ее рыдания сменились прерывистыми всхлипами, а затем и вовсе угасли. Она лежала на его плече, обессиленная, но странно… легкая. Как будто вынесла наружу какую-то непомерную тяжесть.

Только тогда Лоренц заговорил, и его голос был низким, густым от непролитых собственных эмоций.

— Мне жаль. Жаль, что я был слеп. Жаль, что не увидел этого раньше, — он осторожно отстранил ее, чтобы посмотреть в глаза. Ее ресницы были слипшимися, нос покраснел, но в этих глазах уже не было прежней паники, только усталая открытость. — Если бы ты сказала мне… Я бы понял. Я бы положил этому конец в первый же день.

— Он твой отец, — прошептала она, как будто эти три слова были неопровержимым и исчерпывающим аргументом, оправдывающим любые страдания.

— А ты — моя жена, — он сказал это так просто и так безоговорочно, что у нее снова затуманилось в глазах. — И я не позволю никому причинять тебе боль. Ни отцу, ни королю, ни самому господу богу, если бы он спустился с небес. Единственный, кто имеет право судить тебя в этом доме, — это я. И знаешь что? — он мягко провел большим пальцем по ее скуле. — Я не нахожу в тебе ни одного изъяна. Ни одного. Потому что для меня ты безупречна.

— Я не безупречна, — она покачала головой, и свежая слеза скатилась по его пальцу. — Я… Я не такая, какой должна быть.

Порой самые важные слова остаются невысказанными. Их заменяют прикосновения, подарки и взгляды, которые говорят громче любых клятв

— Ты — именно такая, какой должна быть.

Моя, — в его голосе зазвучала несокрушимая уверенность. — Раньше, когда ты была той «совершенной» благородной девицей из учебника, холодной и правильной, я чувствовал себя чужим в собственной спальне. А теперь… теперь я вижу тебя. Настоящую. Ту, что способна выносить и родить мое дитя, пережить мою долгую отлучку, выстоять под холодным дождем отцовских насмешек и при этом каждую ночь дарить мне такой жар, от которого у меня темнеет в глазах. Ты думаешь, это что-то простое, обыденное? Нет. Это сила.

Твоя сила.

Он наклонился ближе, и его дыхание смешалось с ее.

— Запомни раз и навсегда, Оливия. Ты умна. Ты добра. Ты — прекрасная мать и удивительно терпеливая жена для такого черствого солдафона, как я. Но помимо этого, — его голос стал тише, интимнее, — ты самая желанная женщина, которую я когда-либо знал. Ты сводишь меня с ума. И дело тут не в долге, не в наследнике. Дело в том, что я хочу тебя. Каждый день. Каждую ночь. И я… я люблю тебя. Такую простую и совершенную.

Признание, вырвавшееся у него, казалось, отозвалось эхом в тихой комнате. Оливия замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами, в которых отражался и трепет, и неверие, и робкая, ослепительная надежда.

— Я… Я тоже тебя люблю, — выдохнула она, и эти слова, такие простые, стали для нее самым смелым поступком в жизни. — Но я боялась… Боялась, что это мое нынешнее тело… Что оно может быть неприятно…

— Неприятно? — он откинул голову назад и рассмеялся, коротко и искренне. — Дорогая моя, если бы ты знала, каких усилий мне стоит порой не пасть на тебя, как изголодавшийся юнец, в самый неподходящий момент. Твое тело — это не недостаток. Это дар. И я намерен наслаждаться им каждый день, пока у меня есть силы.