Его рука скользнула под ее тонкую ночную сорочку, ладонь легла на теплый, мягкий живот. Она инстинктивно, со всей силы втянула его, напрягшись. Он почувствовал это движение, этот жест стыда и отторжения, и его сердце сжалось. Неужели она так сильно обижена, что не терпит его прикосновений?

— Так дело не пойдет, Оливия, — проговорил он, и его голос у самого ее уха звучал уже не как приказ, а как просьба. Он осторожно развернул ее к себе.

Она зажмурилась и, чтобы скрыть влажные ресницы, прижалась лицом к впадине его ключицы, в тепло его кожи.

Он не стал настаивать, чтобы она посмотрела на него. Вместо этого он крепче обнял ее, одной рукой продолжая нежно перебирать шелк ее распущенных волос, а другой — рисовать на ее спине, на лопатке, под которой билось сердце, медленные, успокаивающие круги.

Его прикосновения были нежными, почти целительными. Он чувствовал, как постепенно судорожный комок напряжения в ней начинает рассыпаться. Она выдохнула глубоко и прерывисто, и всё её тело обмякло, прильнув к нему в немом поиске утешения.

Она не сказала больше ни слова. Не пожаловалась. Но, обвив его шею руками, она прижалась к нему так крепко, как будто он был единственной твердыней в рушащемся мире. И в этой тихой, отчаянной потребности в его близости было больше доверия и больше правды, чем во всех их прежних церемонных разговорах.

Лоренц продолжал гладить ее по волосам, смотря в потолок, по которому плясали отблески огня, и думал о том, что врагов, которых можно сокрушить мечом, он победил десятки. Но как победить тени в глазах собственной жены, он пока не знал.

Что может заставить барона на рассвете перебирать гардероб жены с видом полководца на поле боя?

На следующее утро Оливию разбудили не солнечные лучи, а странные шумные звуки, доносившиеся из ее собственной гардеробной. Сначала ей показалось, что это служанки затеяли непривычно раннюю уборку, но потом она различила низкий, ворчащий голос Лоренца.

Любопытство пересилило осторожность. Накинув на плечи легкий шелковый пеньюар, она приоткрыла дверь.

То, что она увидела, заставило ее застыть на пороге в немом изумлении. Лоренц, одетый лишь в простые штаны и рубашку с закатанными рукавами, стоял на коленях перед большим резным сундуком из ореха. Он методично, с какой-то почти воинственной решимостью, вытаскивал оттуда ее вещи и швырял их на каменный пол.

На кровати аккуратно лежала скромная стопка из нескольких платьев и костюмов, но основная часть ее гардероба — простые шерстяные платья, безликие юбки, блузы из грубого льна — уже образовала на полу у его ног печальную бесформенную гору. В его мощной руке, контрастируя с ее хрупкостью, болталось вчерашнее серое платье из сукна, тот самый «балахон».

— Что вы… что вы делаете? — вырвалось у нее, и в голосе прозвучали одновременно испуг и непонимание.

Лоренц обернулся. Его лицо было сосредоточенным, без тени улыбки. Он взвешивающе посмотрел на серый лоскут в своей руке, а затем, с легким жестом отвращения, бросил его в общую кучу.

— Провожу ревизию, супруга. И выношу приговор, — ответил он ровным, не терпящим возражений тоном. — Это, — он кивнул на груду тряпья, — подлежит уничтожению. А это, — его взгляд скользнул по скромной стопке на кровати, — может остаться для простых дней в поместье.

— Но я… Я останусь практически без одежды! — воскликнула она, делая шаг вперед. Ей казалось кощунственным так обращаться с вещами, пусть и простыми, в которые было вложено столько часов шитья.

— Ты останешься без этого, — поправил он, подойдя к ней и мягко, но твердо взяв ее за подбородок, заставляя встретиться с его взглядом. — Оливия, ты — леди Дернохольма. Жена барона, получившего милость короля. Твое платье должно говорить об этом, прежде чем ты откроешь рот. Эта… ветошь, — он снова бросил взгляд на пол, — говорит о пренебрежении. О моем пренебрежении к тебе. А это неправда.

— Мне не нужно ничего нового, — пробормотала она, опуская глаза, чувствуя, как под его пальцами загораются ее щеки. — Я привыкла к своему. Это удобно.

Лоренц издал короткий, хриплый звук, что-то среднее между усмешкой и вздохом.

— Клянусь всеми богами, я в жизни не встречал женщины, которая отказывалась бы от новых нарядов так, словно я предлагаю ей выпить яд. Не бойся, я не собираюсь одевать тебя в парчу, как куклу. Но одежда должна быть достойной. И сидеть безупречно. А эту гадость, — он решительно ткнул ногой в сторону кучи, — мы сожжем. Сегодня же.

Его слова повисли в воздухе, окончательные, как приговор. Оливия нервно сжала губы, не зная, как реагировать. Шутил он или нет насчет костра? В его твердом взгляде не было и тени шутки.

Иной раз перемены въезжают в ворота замка на двух повозках. И диктуют свои условия

Он сдержал слово. Не просто сдержал — он действовал с той же скоростью и эффективностью, с какой планировал военные кампании. Уже на следующий день во внутренний двор Дернохольма въехали две тяжело груженые повозки в сопровождении небольшой, но весьма представительной свиты.

Это были не просто «мастера». Это была сама мадам Хельга, легендарная портниха из столицы, обслуживавшая когда-то двор покойной королевы, со своей командой подмастерьев, закройщиков и вышивальщиц. Они привезли с собой целый мир в сундуках: свертки итальянского бархата, шелка из далекого Катая, тончайшую шерсть, французское кружево, ленты, тесьму, меха горностая и соболя.

Оливия, увидев это богатство, выставленное в одной из светлых комнат, превращенной в ателье, почувствовала легкое головокружение. Цена одного только отреза темно-синего бархата с серебряным шитьем могла содержать небольшую деревню месяц. Она попыталась возразить, заикаясь о непозволительных тратах, но Лоренц, появившийся на пороге, одним взглядом пресек все протесты.

— Мадам Хельга имеет четкие указания, — сказал он, и его голос прозвучал так, что даже опытная портниха выпрямила спину. — Снять мерки с леди Оливии лично. Не с ее старых платьев. Использовать лучшие ткани. И если у леди возникнут какие-либо… сомнения или чрезмерная скромность, — он посмотрел прямо на жену, — вы немедленно сообщаете мне. Всё ясно?

Сомнений не оставалось ни у кого. Процесс был запущен.

И тут случилось неожиданное. Мадам Хельга, женщина лет пятидесяти с острым умным взглядом и руками, которые, казалось, чувствовали ткань на молекулярном уровне, оказалась не чопорной столичной дивой, а земной, остроумной и невероятно тактичной особой.

Она быстро смекнула, в чем дело. Пока ее помощники разворачивали ткани, она усадила Оливию, отослала служанок за чаем и начала говорить. Не о фасонах и выкройках, а о новостях со двора, о смешных случаях с клиентками, о своих путешествиях.

Ее речь была подобна ручью — живой, непрерывной, увлекательной. Она болтала, смеялась, задавала вопросы и тут же на них отвечала сама, не требуя от ошеломленной Оливии почти ничего.

И Оливия… расслабилась. Сначала незаметно для себя, затем всё больше. Она слушала, иногда улыбалась, а Хельга между делом, будто невзначай, обмеряла ее гибкой лентой, делая пометки в маленькой книжечке, и комментировала не ее фигуру, а достоинства тканей.

«Ах, посмотрите, этот цвет морской волны просто создан для ваших глаз, леди, он заставит их сиять, как аквамарины», или «Эта шерсть — она обнимет вас, как облачко, вы даже не почувствуете веса».

Под этот мелодичный фон тревога и стыд отступили, уступив место робкому любопытству. Когда Хельга предложила ей потрогать шелк, описывая, как он будет струиться при ходьбе, Оливия впервые за долгое время позволила себе почувствовать не вину за предполагаемую трату, а предвкушение красоты.

Иногда настоящее преображение начинается не в душе, а в зеркале. В тот миг, когда отражение вдруг перестаёт быть врагом

Через две недели, в течение которых Дернохольм напоминал муравейник с бегающими подмастерьями с булавками в зубах, работа была завершена. В гардеробной Оливии появилась новая жизнь.