— Мы назвали ее Фрейя, — тихо сказала Оливия, и в ее глазах, когда она взглянула на дочь, промелькнула такая беззащитная нежность, что Лоренц почувствовал неожиданный укол в груди.

— Фрейя… Имя, полное света. Оно ей подходит, — он протянул руки, огромные и грубые в походных перчатках.

Девочка настороженно прижалась к матери, цепкими пальчиками вцепившись в ее бархат. Оливия что-то шепнула ей на ухо, коснувшись губами золотистых волос. И тогда маленькая Фрейя, не сводя с незнакомца широких синих глаз, медленно разжала ручонки.

Лоренц принял легкий, теплый сверточек, удивившись хрупкости этого существа.

— Пойдемте. Пора бы уже вернуться к своим пенатам, а не на пороге нюни разводить.

Он повернулся к замку, держа дочь с непривычной осторожностью, словно боялся сломать.

Величественные залы Дернохольма гудели, как потревоженный улей. Возвращение барона с войны было не просто событием — это был возврат к нормальной жизни, к порядку. В огромных каминах уже плясали языки пламени, отгоняя вечерний холод, который, несмотря на теплую осень, настойчиво пробирался сквозь толстые стены.

Из кухни, царства почтенной Марты, неслись бодрящие ароматы жареного мяса, пряностей и свежеиспеченного хлеба. Сама хозяйка кухни, краснолицая и громогласная, парила среди помощников, подобно фрегату на всех парусах, и ее крики были музыкой возрождающейся жизни.

Каждый встречный — оруженосец, конюх, служанка — считал долгом поклониться милорду, произнести слова благодарности за возвращение сыновей и мужей. Лоренц кивал, отшучивался суховато, но доброжелательно, однако его постоянно отвлекали: требовалось распорядиться о трофеях, выслушать донесения управителя, отдать приказы по размещению воинов.

Сотня неотложных дел набросилась на него, как голодные псы. Даже Фрейю вскоре пришлось вернуть Оливии — барон не мог вести дела, держа на руках наследницу. Он лишь мельком видел, как его жена, склонив голову к дочери, удалялась в покои по винтовой лестнице, и чувствовал, как желание поговорить с ней наедине становится всё острее.

Её вели под руку под одобрительный смех гостей. С каждым шагом по знакомым коридорам комок тревоги на сердце сжимался всё туже

Пир, зажженный вечером в главном зале, был поистине королевским. Длинные дубовые столы гнулись под тяжестью окороков, запеченных павлинов, пирогов с дичью и ягодами, золотистых караваев. В кубках искрилось вино, густое, как рубины.

Лоренц восседал на своем резном кресле во главе стола. Справа от него, в лучах сотен свечей, сидела Оливия, тихо разговаривая с Фрейей, которая с важным видом уплетала пюре из печеных яблок. Слева, подобно мудрому ворону, наблюдал за всем Годрик.

Зал гудел от смеха, песен и звонких рассказов о походных подвигах. Лоренц поднимал кубок, отвечал на тосты, но часть его внимания была прикована к жене. Он наблюдал, как она улыбается дочери, и в этих улыбках появились легкие, едва заметные ямочки на щеках.

Их раньше не было,

— с уверенностью подумал он. Эти ямочки меняли все ее лицо, делая его мягче, доступнее, лишая былой холодной отстраненности. В ее движениях, когда она вытирала дочери ротик салфеткой или поправляла белокурый локон, была какая-то новая, умиротворенная грация.

Когда музыканты заиграли живую, ритмичную мелодию и пары устремились в центр зала, Лоренц увидел, как Оливия откинулась на спинку стула, сделав небольшой глоток вина. Ее взгляд, скользнувший в его сторону, был быстрым и нечитаемым.

Она, в свою очередь, тоже разглядывала его. За полтора года он почти не изменился внешне. Солнце и ветер лишь оттенили скулы и покрыли кожу темным загаром, от которого еще ярче горели его светлые, с медным отливом волосы, собранные у шеи в небрежный хвост.

Но глаза… Эти пронзительные карие глаза с золотистыми искорками, которые всегда смотрели прямо и властно, — они остались прежними. В них по-прежнему жила сталь, закаленная в битвах. Это пугало. Больше всего сейчас она боялась неизбежного разговора, который ждал их за стенами этого шумного зала.

— Пойдем, — его голос, низкий и не терпящий возражений, прозвучал прямо над ее ухом.

Лоренц встал, отодвинув тяжелое кресло, и протянул ей руку. Не было смысла сопротивляться. Ее пальцы легли на его широкую ладонь, ощутив шершавые мозоли и силу.

Он вывел ее в круг танцующих, крепко обнял за талию. Мелодия была быстрой, плясовой. Оливия, отвыкшая от такого, быстро запыхалась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Лоренцу же, чья выносливость была легендарной, это было нипочем.

Ему нравилось это ощущение: ее гибкий стан в его руках, учащенное дыхание, тепло, исходящее от ее тела через тонкую ткань платья. Он не собирался отпускать.

По залу прокатился сдержанный, одобрительный смех — воины и друзья подтрунивали над своим господином. Лоренц лишь бросил короткий, выразительный взгляд через плечо, и смешки мгновенно смолкли. Он управлял не только замком, но и атмосферой в этой комнате.

Спустя несколько танцев, когда музыка сменилась на более лиричную, а Фрейю уже унесла наверх старая нянька, Лоренц, не говоря ни слова, вновь взял Оливию за руку и повёл её из зала.

Его шаги были уверенными в полумраке коридоров — он не забыл ни одного поворота за время долгой разлуки. Она шла за ним, и с каждым шагом тихая тревога внутри нее сжималась в тугой, холодный комок.

«Ты изменилась, Оливия». Это было и обвинением, и признанием. И началом разговора, где каждое слово могло стать последним

В их общих покоях горел только камин. Дрожащие тени плясали на стенах, обтянутых темными гобеленами с охотничьими сценами, скользили по двум массивным сундукам у окна и огромной резной кровати под балдахином. В воздухе пахло древесным дымом, воском и едва уловимым, забытым ароматом — ароматом их прошлой, короткой совместной жизни.

Лоренц закрыл за собой тяжелую дубовую дверь и повернулся к жене. Она стояла посреди комнаты, освещенная сзади огнем, и ее силуэт в тонком ночном одеянии казался одновременно хрупким и исполненным новой, зрелой красоты.

— Почему ты ничего не написала? О ребенке, — его вопрос прозвучал тихо, но в тишине комнаты он отозвался, как удар по струне.

Оливия опустила глаза, ее пальцы сплелись в замок.

— Беременность была… трудной, милорд. Фрейя родилась раньше срока, очень слабенькой. Я… Я боялась сглазить. Боялась, что если возликовать слишком рано, судьба отнимет у меня ее. А сообщить вам только о потере… — Ее голос дрогнул. — Это было бы непосильно.

— Ты боялась потерять ее и потому скрыла от меня? — он сделал шаг ближе, и его голос неожиданно утратил привычную твердость, в нем появились нотки чего-то, похожего на понимание. — Сколько ей?

— Одиннадцать месяцев. Лекарь Обители Сестер, который навещал нас, вел все записи, — ответила она, все еще не поднимая глаз.

Теперь, стоя так близко, он наконец смог различить ее запах. Раньше от нее почти не пахло — лишь легкий аромат мыла и льна. Теперь же это был сложный, волнующий букет: теплые сливки, терпкая дикая мята и что-то глубокое, сладкое, как мед, собранный с лесных цветов.

Этот аромат бил в голову, кружил сознание. В нем была жизнь, плодородие, запретная притягательность. Лоренц почувствовал, как по всему телу пробегает знакомый, долго сдерживаемый голод. Ему было все равно, вызвано ли это долгим воздержанием или тем, что эта женщина перед ним стала совершенно иной.

— Ты слишком горда и честна, чтобы солгать о таком, — проговорил он хрипло, делая еще шаг. Его рука сама потянулась к ее талии, нащупав изгиб под тонкой тканью. Он притянул ее к себе, заставив наконец поднять глаза.

В ее широких зрачках, отражавших огонь камина, он прочел немой вопрос, страх и… ожидание? Она была слишком воспитана, чтобы спросить.

— Ты изменилась, Оливия.

— Я знаю, милорд, — она произнесла это чуть слышно, и в голосе ее прозвучала стыдливая дрожь, будто ее новые формы были неким изъяном. — Иногда я сама не узнаю себя.