Там висели не просто платья — там висели обещания. Элегантные костюмы из тонкой шерсти, идеально сидящие по фигуре, подчеркивающие талию и мягко ниспадающие с бедер. Рубашки из батиста и шелка, легкие, как дыхание. Бархатные жакеты, богатые, но не вычурные. И два плаща — один из плотной шерсти с отстегивающейся подкладкой, другой, вечерний, из черного бархата, отороченный серебристым мехом.

Надев первое же платье — глубокого винного цвета, с высоким поясом и V-образным вырезом, — Оливия замерла перед зеркалом. Оно не пыталось втиснуть ее в несуществующий идеал. Оно сотрудничало с ее формами. Оно делало ее не худой, а изящной. Не скрывало ее бедра, а придавало им благородную плавность линий.

В этом отражении она увидела не «молочницу, раздобревшую на барской кухне», а женщину. Достойную. Красивую по-своему. Почти… графиню.

С этого утра выбор одежды превратился из мучительного испытания в тихое, сокровенное удовольствие. Лоренц не скрывал своего одобрения. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, когда она спускалась к завтраку, зажигал в ее груди теплую, гордую искру.

В этом взгляде была мужская удовлетворенность, гордость обладания, но также и неподдельное восхищение. А вечерами… вечерами это восхищение находило иное выражение.

Для него теперь было отдельным, изощренным наслаждением медленно, слой за слоем, освобождать ее тело от этих прекрасных тканей, обнажая ту самую кожу, которую эти наряды так искусно преподносили. И Оливия, к собственному изумлению, начала не просто позволять это, но и ждать, сгорая от нетерпения под его властными, опытными руками.

Тихий коридор, холодные слова, щемящая тишина. И его шаг из тени

Лоренц ловил себя на мысли, что эти недели изменили не только гардероб жены, но и что-то в нем самом. Он с нетерпением ждал утра, чтобы увидеть ее заспанной, с растрепанными волосами, такую домашнюю и уязвимую.

Его тянуло к ней не только ночью, но и днем — услышать ее тихий голос, увидеть, как она улыбается Фрейе, как плавно движется по залу в своем новом платье, будто заново учась владеть своим телом. Он с жадностью наблюдал за тем, как на ее щеках играет румянец, когда она увлекалась разговором, как блестели ее глаза, когда она что-то рассказывала дочери.

Его привязанность, зародившаяся как искра физического влечения к ее новой, зрелой красоте, теперь разгоралась во что-то более глубокое, более опасное. Он начал ценить ее тихую стойкость, ее скрытый ум, проскальзывавший в редких, но точных замечаниях.

Он ловил себя на желании не просто обладать ею, но и защищать. Ограждать от всего, что могло омрачить это новое, хрупкое сияние в ее глазах.

Именно это желание заставило его застыть как вкопанному в полутемном коридоре, ведущем из главного зала в кухонные помещения. Он собирался пройти дальше, но услышал голос — холодный, резкий, не оставляющий места для сомнений. Голос Годрика.

Сначала Лоренц не разобрал слов, решив, что отец отчитывает одного из слуг за оплошность. Но потом он ясно расслышал имя «Оливия» и ледяной тон, от которого кровь стыла в жилах. Он сделал шаг вперед, в тень арки, став невидимым свидетелем.

Годрик стоял, выпрямившись, как жердь, преграждая путь Оливии, которая, судя по всему, направлялась в кухню. На ее лице был написан ужас.

— …И не обольщайся, дурочка, этими обновками, — шипел старик, и каждое слово било, как плеть. — Они лишь подчеркивают твое истинное положение. Они — милостыня, которую мой сын вынужден бросать тебе из чувства долга, потому что стыдно показать королевскому родственнику, с кем он связал жизнь. Ты думаешь, бархат скроет твои бока? Он лишь кричит о том, как много места ты занимаешь. Ты даже одеть себя достойно не в состоянии, всё приходится решать за тебя. Удивляюсь, как ты вообще выносила ребенка. И та, слава богам, хоть лицом в отца, а не в тебя, иначе с такой наследницей…

Ярость, белая и ослепляющая, ударила Лоренцу в голову. Он вышел из тени прежде, чем успел обдумать действия. Его шаги были бесшумными, но присутствие ощущалось сразу, как падение атмосферного давления перед бурей.

— И как давно, отец, ты взял за правило поливать грязью мою жену в моем же доме? — его голос прозвучал обманчиво мягко, почти ласково, и от этого стало только страшнее.

В его замке всегда царил порядок. Пока он не понял, какой ценой этот порядок поддерживается. И кому приходится платить по счетам

Годрик резко обернулся, на мгновение потеряв дар речи. Оливия же просто побелела, будто из нее выкачали всю кровь. Ее глаза, огромные от ужаса и унижения, метнулись к Лоренцу, умоляя о пощаде, но не для себя, а чтобы не усугублять ссору.

— Лоренц, я… — начала она, но он мягко, но неумолимо перебил.

— Оливия, дорогая, поднимись, пожалуйста, в наши покои. И подожди меня там, — он не смотрел на нее, его взгляд был прикован к отцу, но его тон не оставлял сомнений. Это был приказ хозяина.

Чувствуя исходящую от него леденящую ярость, она беззвучно кивнула и, подняв подол платья, почти побежала к лестнице, стараясь скрыть дрожь в руках.

Лоренц дождался, пока звук ее шагов не растворился наверху. Тогда он медленно, очень медленно перевел взгляд на Годрика. Воздух между ними сгустился, стал тяжелым, как свинец.

— Я пытался объяснить твоей жене… — начал Годрик, пытаясь вернуть себе утраченное преимущество холодной формальностью.

— Ты не объяснял, — перебил его Лоренц, и теперь его голос был низким, раскатистым, как далекий гром. — Ты унижал. Ты оскорблял. Ты кромсал ее самооценку тупым ножом собственной горечи. И делал это, судя по всему, давно. Теперь мне многое стало ясно.

— Она забывает о своем долге! О своем месте! — в голосе Годрика впервые прозвучали нотки не уверенности, а запальчивой защиты.

— Ее место — рядом со мной. А ее долг — быть моей женой и матерью моих детей. И она с ним справляется, — отчеканил Лоренц. — Более того, она делает меня счастливым. А это, как мне кажется, превыше любых твоих уставов о «правильных» формах.

— Значит, у тебя не только со вкусом, но и с рассудком проблемы, сын, — прошипел Годрик, и его глаза сверкнули ледяной злобой.

Это было последней каплей. Лоренц сделал шаг вперед, и теперь он нависал над отцом всей своей богатырской статью.

— Слушай внимательно, ибо повторять не буду, — его слова падали, как отточенные стальные гвозди. — Если я еще хоть раз — не услышу, не увижу, а хотя бы заподозрю, что ты позволил себе унизительный взгляд в ее сторону, не то что слово, ты на следующее утро отправишься доживать свои дни в Обитель Братьев. В качестве послушника. А не почетного гостя.

— Ты не посмеешь! Я — твой отец! — Годрик выпрямился во весь свой невысокий рост, но его голос дрогнул.

— А она — моя жена. Любимая жена, — произнес Лоренц с такой простой, оголенной искренностью, что даже Годрик отшатнулся. — И чтобы у тебя было время обдумать новые границы дозволенного, ты отбываешь в свое поместье, в Эльхольм. До лета. А может, и дольше. Вещи тебе соберут. Можешь кричать на служанок, если это скрасит твой отъезд.

Не дожидаясь ответа, Лоренц резко развернулся и пошел прочь. Он не видел, как лицо его отца исказила гримаса бессильной ярости, как тот, сжав кулаки, фурией ринулся в противоположную сторону, снося с ног подвернувшегося под руку юного пажа.

Лоренца это уже не интересовало. Единственное, о чем он мог думать, поднимаясь по винтовой лестнице в башню, — это о женщине, которая ждала его наверху, и о том, как вытравить из ее памяти яд, который так долго вливал в ее душу один из самых близких для них в этом доме человек.

Он ждал слов. Она молчала. Тогда он перестал спрашивать и начал действовать — так, как умел только он

Он нашел ее именно там, где и ожидал. Оливия сидела в глубоком оконном проеме их покоев, обхватив колени руками, и смотрела в серое, затянутое облаками небо над внутренним двором. Ее поза — ссутуленные плечи, склоненная голова — была красноречивее любых слов.