Всего один визит. Всего одно ядовитое замечание. И её хрупкий новый мир, стоивший таких усилий, мог рассыпаться в прах

Через месяц эта хрупкая идиллия была нарушена. Лоренц, вернувшись с объезда угодий, сообщил новость за ужином, его голос был ровен, но в нем слышалось легкое напряжение.

— Граф Теодор, кузен короля Альрика, следует со своей свитой на север, в свои новые владения. Он почтил нас просьбой о дневном привале. Они будут здесь через три дня.

Тишина, повисшая за столом, была красноречивее любых слов. Визит столь высокопоставленного гостя — это проверка на прочность всего Дернохольма, его хозяина и, конечно, его хозяйки. Годрик отложил нож, его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Оливии.

— Нам предстоит большая работа, — произнес старик, и в его тоне прозвучал безмолвный укор. — Всё должно быть безупречно.

Замок погрузился в водоворот лихорадочных приготовлений. Мыли, скребли, чистили, выбивали ковры, доставали из сундуков лучшее серебро и скатерти. В конюшнях готовили места для породистых коней графа, в погребах пересчитывали бочки с выдержанным вином.

Оливия, сердце которой сжалось от тревоги, пыталась утонуть в хлопотах: проверяла запасы белья для гостевых покоев, составляла меню с Мартой, чье лицо стало еще более решительным в предвкушении кулинарной битвы.

Утро дня приезда она провела в своей гардеробной, охваченная тихой паникой. Она стояла перед большим зеркалом, критически оглядывая свое отражение. Несмотря на страстные ночи, ее тело, изменившееся после родов, оставалось прежним: мягкие округлости бедер и живота, полная грудь, тонкая, но не осиная талия.

Платья, сшитые для нее портнихой Милой в последний год, сидели на ней безупречно, подчеркивая достоинства и скрывая, как ей казалось, недостатки. Но теперь, под пристальным взглядом собственного страха, каждый изгиб казался ей уродливым напоминанием о том, что она далека от идеала хрупкой, изящной дамы, которую, наверняка, привезет с собой граф.

Она примерила и отвергла полдюжины нарядов. В конце концов, выбрав великолепное платье из изумрудно-зеленого бархата, отделанное серебряным галуном, она тщательно убрала свои темные волосы в элегантную, но не вычурную прическу, обнажив шею. В ушах сверкнули скромные жемчужные серьги.

Сделав глубокий вдох, она вышла из комнаты, чувствуя себя немного более защищенной в этом доспехе из дорогой ткани.

На широкой лестнице путь ей преградил Годрик. Он был безупречен, как всегда, в темно-сером дублете, и его пронзительные глаза смерили ее с ног до головы.

— Ты собираешься предстать перед кузеном короля в этом? — спросил он без предисловий, и его голос был тихим, острым, как лезвие кинжала. — С твоей… нынешней фигурой, дочь моя, следовало бы выбрать что-то более… скромное. Более скрывающее. Или ты хочешь, чтобы при дворе шептались, что мой сын женился на молочнице, раздобревшей на барской кухне? Иди и переоденься. Немедленно.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Оливия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Горячая волна стыда и унижения сожгла ей лицо и шею. Она не смогла вымолвить ни слова в ответ, лишь кивнула, избегая его взгляда.

Глубоко в душе, в самой уязвимой ее части, шевельнулось предательское убеждение: он прав. Она была недостаточно хороша. Недостаточно стройна. Недостаточно прекрасна для того, чтобы быть лицом Дернохольма.

Иногда один вечер может стать проверкой на прочность. И этот вечер обещал быть именно таким

Повернувшись, она почти бегом поднялась обратно. Слёзы жгли глаза, но она сжала кулаки, не позволяя им пролиться. В гардеробной она сорвала с себя зелёный бархат, словно он был пропитан кислотой, и надела первое, что попалось под руку — широкое, безвкусное платье из грубого серого сукна, мешковатое и бесформенное, с длинными, скрывающими кисти рукавами. В нём она чувствовала себя невидимкой. И в этом была её единственная защита.

Когда она вновь, уже почти крадучись, вошла в большой зал, праздник был в самом разгаре. Воздух гудел от смеха, звенели кубки, а у камина, окруженный свитой, стоял сам граф Теодор — высокий темноволосый мужчина с умными, насмешливыми глазами и изысканными манерами. Рядом с ним томно нежились две дамы, тонкие, как тростинки, в шелках и кружевах, чьи взгляды, полные холодного любопытства, сразу же устремились к Оливии.

Лоренц, беседовавший с графом, заметил ее. Его лицо на мгновение стало каменным. Извинившись перед гостем, он быстрыми шагами пересек зал.

Он подошел так близко, что только она могла слышать его слова, произнесенные сквозь стиснутые зубы.

— Если ты потратила целый час, чтобы натянуть этот балахон и явиться сюда, словно переодетая служанка, то твое чувство стиля повергло меня в настоящий ужас, — его голос был низким, но каждое слово жгло, как удар плетью. — Ты — леди Дернохольм. Веди себя соответственно. У тебя есть пятнадцать минут, чтобы это исправить.

— Но, Лоренц, я… — попыталась она шепнуть.

— Сейчас же, — отрезал он, и в его глазах вспыхнуло нечто, похожее на гнев и разочарование. Его окликнули, и он, бросив на нее последний ледяной взгляд, развернулся и ушел.

Это было хуже, чем слова Годрика. В тысячу раз хуже. Боль, острая и режущая, пронзила ее насквозь. Она стояла, чувствуя, как на нее смотрят, как шепчутся. Ценой невероятных усилий она заставила ноги двигаться, снова поднялась в свои покои.

На этот раз, дрожащими руками, она надела платье из темно-синего тончайшего хлопка, простого покроя, но безупречно сшитого, и поверх — короткую накидку из мягкого меха горностая. Украшений она больше не надела. Ее душа была уже слишком обнажена.

Когда она вновь появилась в зале, Лоренц лишь коротко кивнул, и в этом кивке было холодное одобрение, но не тепло. Для нее это уже не имело значения.

Весь вечер она чувствовала себя чужестранкой в собственном доме. Каждый взгляд, каждая улыбка в ее сторону казались ей насмешкой. Она ловила обрывки фраз, доносившиеся от группы придворных дам графа, и ей чудилось в их смехе ее имя.

Ей казалось, что все видят ее нелепой, жалкой, недостойной стоять рядом с таким мужчиной, как барон Лоренц. Через два часа, сославшись на легкое недомогание, она получила от мужа безразличный кивок и бежала наверх, в тишину своих комнат, где наконец позволила тихим, горьким слезам оросить щеки.

Порой самые важные разговоры ведутся без единого слова. На языке прикосновений, вздохов в темноте и доверия, найденного на краю обиды

Лоренц поднялся поздно, когда луна уже высоко висела над башнями. Гости были устроены, замок погрузился в сон. В их спальне горел только камин, отбрасывая трепетные тени на стены.

Оливия лежала на кровати, укрывшись до самого подбородка тяжелым стеганым одеялом, повернувшись к нему спиной. Она не двигалась, дыхание было ровным, но слишком нарочито размеренным.

Он разделся в темноте и лёг рядом. В тот момент, когда матрас прогнулся под его весом, она чуть сдвинулась, освобождая ему место, и этим выдала, что не спала.

Лоренц вздохнул. Его рука нащупала ее под одеялом, обвила талию и мягко, но неотвратимо притянула к себе. Она не сопротивлялась, но и не расслаблялась, оставаясь напряженной, словно вырезанной из дерева.

— Я был сегодня с тобой жесток, — тихо произнес он, его губы почти касались ее волос. Его пальцы начали медленно, почти невесомо водить по ее плечу, чувствуя, как под кожей дрожат ее мышцы. — Прости меня. Но ты не должна была появляться перед такими важными гостями в том… в том убожестве. Это выглядело так, будто я не забочусь о тебе, будто мне все равно, как ты выглядишь. А это неправда.

— Да, милорд, — прошептала она в ответ, и голос ее прозвучал приглушенно, будто из глубины подушки. Она чувствовала, как предательская слеза, горячая и соленая, скатывается по виску и тонет в волосах. Она молилась, чтобы он не заметил.