— Мне это нравится, — его слова прозвучали как приговор и как приглашение одновременно. Он взял ее руки, закинул себе на шею, почувствовал легкое сопротивление в ее мышцах, которое тут же сменилось податливостью.

— Но вы же говорили… о соглашении… — она не договорила, отведя взгляд.

— Я помню каждое свое слово, — его губы оказались в сантиметре от ее виска. — Но соглашение было о наследнике. У меня до сих пор нет наследника, Оливия.

Он не мог признаться, что хочет ее до потери рассудка, прямо сейчас, не из-за долга, а из-за этого пьянящего запаха, из-за ее новой мягкости, из-за той тайны, что он прочитал в ее глазах. Она никогда не поверила бы.

Всё пошло не по плану. Его плану. Её плану. Плану, который они когда-то составили вместе

Он наклонился и коснулся ее губ. Сначала просто, осторожно, давая ей привыкнуть. Она замерла, как всегда, будто раздумывая, разрешать ли это. Но на этот раз Лоренц не торопился. Его большие, грубые пальцы ласково скользнули по ее щеке, скуле, шее, заставляя кожу под ними гореть. Он чувствовал, как под его ладонью бешено колотится пульс.

И тогда она ответила. Сначала неуверенно, робко касаясь его губ своими, будто впервые. Но затем в ее поцелуе появилась отчаянная, давно забытая жажда. Она вздохнула ему в рот, и это было похоже на капитуляцию.

Лоренц потерял голову. Вкус ее, ее дыхание, ее запах, ставший теперь острее, соблазнительнее, — всё это свело его с ума. Его руки нашли путь под тонкую ткань ее одеяния, исследуя знакомые и в то же время новые изгибы: округлость бедер, тонкую талию, шелковистую кожу живота, где остались едва заметные следы растяжек — знаки ее подвига.

Он сорвал с нее мешающую ткань, и она не сопротивлялась, помогая ему дрожащими руками. Когда она предстала перед ним в свете огня, он на миг замер, плененный зрелищем. Она была прекрасна. Совершенно иначе, чем раньше. Более реальной, более желанной.

Он повалил ее на широкое ложе, покрытое прохладным льном, и накрыл своим телом. Оливия вдруг выгнулась навстречу, прижавшись к нему всей длиной тела. Румянец залил ее щеки и грудь.

Лоренц снова захватил ее губы, уже не сдерживаясь, а его руки, грубые и требовательные, пустились в путешествие по ее телу, заново открывая его. Но, казалось, чувствительной стала каждая клеточка ее кожи. Она вздрагивала от каждого прикосновения, от каждого поцелуя, который он оставлял на ее плече, ключице, груди. Ее пальцы впились в его волосы, она отвечала на его поцелуи с такой стремительной, забытой страстью, что у него потемнело в глазах.

Перевернув ее на живот, он почувствовал, как она напряглась, но тут же приспособилась к его владению. Он прижал ее запястья к подушке, ощущая под своей ладонью бешеный стук ее сердца, и начал целовать горячую кожу ее спины, позвонок за позвонком.

Она вздыхала, кусала губы, когда его губы и зубы касались особенно чувствительных мест у основания позвоночника. Он укусил ее за округлость бедра, и в ответ услышал сдавленный, глубокий стон, уткнувшийся в подушку. Смущение, страх — всё было сожжено в пламени, разгоравшемся между ними.

— Прости… Я не могу больше ждать, — прохрипел он ей в ухо, чувствуя, как ее тело выгибается в ответ на его слова, приглашая.

Она не сказала ни слова, но ее молчаливое согласие, тот страстный жест, которым она сама приподняла бедра, были красноречивее любых клятв.

Когда он медленно, давая ей привыкнуть, вошел в нее, она на мгновение застыла, а затем расслабилась с долгим, сдавленным выдохом. И тогда он потерял последние остатки контроля.

Его движения были сначала размеренными, почти мучительными в своей неторопливости, каждый раз выматывая из них обоих новые звуки и новые волны нарастающего безумия. Но терпения хватило ненадолго.

Дикий, животный ритм, заданный его телом, вскоре захлестнул их, не оставляя места для мыслей. Оливия содрогнулась под ним, ее тело сжалось вокруг него в спазме такого мощного, шокирующего ее самой освобождения, что это стало последней каплей.

С гортанным рыком, в котором выплеснулись вся усталость похода, ревность, гнев и облегчение, он нашел свою разрядку, погребенный в ее тепле.

Он перекатился на бок, увлекая ее за собой, прижимая к своей груди, все еще ощущая бешеную дрожь, бегущую по ее коже. Он сдул с ее влажного виска темную прядь и прикоснулся губами к этому месту. Она глубоко, прерывисто вздохнула, не в силах пошевелиться.

— Спи, — прошептал он, и его голос, обычно такой уверенный, звучал хрипло и устало. — Просто спи.

Что страшнее: привычная холодная пустота или обжигающая теплота, которая может испариться в любой момент?

Утро ворвалось в покои неярким, размытым светом, просачивающимся сквозь тяжелые гардины. Оливия проснулась с ощущением, будто ее тело перестало ей принадлежать. Каждая мышца, каждый сустав мягко ныли, напоминая о страстной, почти бурной ночи, что разительно контрастировала с их прежним холодным сосуществованием.

Рядом, широко раскинувшись, спал Лоренц. Его мощная грудная клетка мерно поднималась и опускалась, а тихое, ровное посапывание было единственным звуком в комнате. Он выглядел умиротворенным, даже молодым, без привычной суровой складки между бровей.

Осторожно, стараясь не потревожить его сон, она выбралась из-под одеяла. Холодный воздух комнаты заставил ее вздрогнуть. Одеваясь в простое серое шерстяное платье, она ловила на себе взгляд в полированное серебряное зеркало: лицо казалось задумчивым, глаза — чуть больше обычного, с тенью смущения и какого-то внутреннего смятения.

Она чувствовала себя так, будто на ней стоит клеймо вчерашней ночи, и каждый встречный слуга мгновенно прочтет в ее взгляде историю их примирения.

Спустившись вниз, она попыталась укрыться в привычной рутине. Фрейя, уже накормленная нянькой, радостно лепетала, увидев мать. Оливия устроилась с ней в большом кресле у камина в малой гостиной, пытаясь отвлечься, показывая дочери простой фокус с серебряной монеткой, которая будто бы исчезала между ее пальцами. Детский смех был лучшим бальзамом для ее встревоженной души.

Именно здесь их и застал Лоренц. Он вошел в зал не как хозяин, а скорее как гость в собственном доме — чуть менее уверенно, чем обычно. Его взгляд сразу нашел ее.

Оливия подняла глаза, и их взгляды встретились на мгновение — слишком долгое, чтобы быть случайным. Она первая опустила ресницы, чувствуя, как по щекам разливается тепло.

Он прошел мимо к столу с утренними донесениями, но его рука, широкая и теплая, на миг легла ей на плечо в беглом, почти невесомом касании. Это было не требование, не жест собственника. Это было напоминание. Признание.

От этого простого прикосновения сердце у Оливии екнуло, а в груди зажглась маленькая, тревожная надежда. Он не отступил. Он хотел продолжения.

С этого дня между ними установилась новая, хрупкая реальность. Днем Лоренц, всегда поглощенный управлением поместьем, стал находить причины быть рядом. Он спрашивал ее мнение о запасах на зиму, о подарках для семей солдат, павших в походе. Его вопросы были деловыми, но его присутствие — постоянным.

Он мог, проходя, поправить сбившуюся прядь ее волос, или его рука ненароком касалась ее талии, когда он наклонялся, чтобы взять что-то со стола. Эти мимолетные прикосновения были подобны искрам, от которых в ее теле разгорался тихий, тлеющий огонь.

А ночи… Ночи были посвящены тому, чтобы этот огонь раздуть в неуправляемое пламя. Он открывал ее заново, с терпением и страстью, которых она от него не ожидала, доводя до такого исступленного блаженства, что поутру она чувствовала себя одновременно разбитой и невероятно живой.

Впервые за все годы брака она почувствовала себя не просто обязанным сосудом для продолжения рода, а женщиной. Желанной. Нужной. И это ощущение было таким опьяняющим и пугающим, что она боялась поверить в его подлинность.