И зачем ты пришёл сюда, в Советский Союз, воевать? Чего тебе в родной Германии не хватало? Земли? Нефти? Угля? Денег? Девчонок? Работы? Что, бедствовал ты?
Не ел, не пил? Нет… Всего тебе, дураку, хватало. Всё у тебя было. Только промыл тебе мозги проклятый Гитлер своей брехнёй, внушил, что не хватает тебе чего-то, и отправился ты за тридевять земель это невнятное что-то завоёвывать, захватывать. Мать, отца оставил. Невесту, может. Друзей.
Может, именно ты и застрелил тогда Васю. Такого же, как ты, пацана, ещё не целованного. Зачем? Чего ты этим добился?! Оборвал его жизнь, ещё толком не начатую! Ради чего?! Сам не знаешь… В башке, небось, каша какая-то идеологическая, Рейхом влитая. И другого жизни лишил ни за что ни про что, а потом и свою собственную потерял. Дурак… Обманутый дурак. Сколько вас ещё таких? А все вместе вы и есть то чудовище. А как разломать это чудовище, разорвать на куски – так люди будут. Людьми ведь родились. Людьми жили. Плакали, смеялись, дружили, любили, песни пели, учились, работали, в футбол играли… А потом взяли в руки оружие и осатанели. Слиплись в чудовище.
Он забирает у мертвецов автомат и пистолет. Затем долго и мучительно ждёт, вслушивается, постоянно вздрагивает… Но до слуха доносится лишь чья-то тихая болтовня. Тогда он подкрадывается к светлому окну на первом этаже. Краем глаза заглядывает в комнату.
Пятеро немцев валяются кто на диване, кто в кресле, кто прямо на полу, на ковре. Ещё двое сидят за столом и упорно опустошают стакан за стаканом. Всего семеро.
В соседней комнате оказываются ещё пятеро.
Он срывает чеку и швыряет гранату в окно. Затем вторую – в соседнее. Взрывы раскалывают тишину ночи на звенящие осколки. Раздаются крики. Кто-то со второго этажа бестолково стреляет в небо длинными очередями.
Он же бросается бежать в темноту. Как раз в тот момент, когда во вторую комнату прилетает граната, в неё входит ещё один немец. Он успевает заметить мелькнувшее в окне неестественно белое лицо маски, потом увидеть гранату и ныряет в коридор…
Позже этот насмерть перепуганный фашист клятвенно уверяет своих соратников в том, что гранату бросил не кто иной, как восставший из мёртвых русский солдат…
Он, не разбирая дороги, добегает до какого-то огромного здания. Опять начинает кружиться голова, опять тошнит, опять слабость. Огромным усилием воли заставляет себя забраться в развороченное взрывом снаряда окно первого этажа, даже не утруждаясь поисками входной двери. Затем валится в самый тёмный угол и несколько минут лежит без движения.
…Однажды папаша около месяца не мог найти себе никакой более-менее стоящей работы. Денег на выпивку у него не осталось, а бесплатно никто не наливал. Отец превратился в озлобленного зверя. Как-то вечером ему что-то не понравилось за ужином, и первой жертвой стал самый старший из детей – он получил от отца тяжёлую затрещину и свалился под стол. Папаша не собирался останавливаться на достигнутом и попытался достать сына.
Мать вскочила, закричала, попробовала урезонить отца, тот с остервенением принялся лупить её, будто того только и хотел. Мать упала у печки. Её лицо было в крови. Кровь капала на пол и на платье. Отец вновь бросился в бой, но тут он, нынче безымянный солдат, а тогда ребёнок, в диком порыве схватил нож и заорал: «Не трогай мать! Убью! Убью!» Отец выбил у него нож, замахнулся кулаком, но потом вдруг заревел, как ребёнок, закрыв лицо руками, и выбежал из дома. После этого он не появлялся целую неделю, а потом вернулся с деньгами, пьяный и довольный… И всё опять пошло своим чередом.
…Оказывается, это здание больницы. До прихода фрицев здесь был военный госпиталь. Не успевшие эвакуироваться раненые отстреливались и отбивались, кто как мог. Теперь больница превратилась в жуткую братскую могилу.
По полуразрушенным, заваленным трупами улицам мелькают яркие огни фонарей. Встревоженные взрывами немцы довольно бестолково суетятся по городу. Многие пьяны и получают за это ощутимые зуботычины от старших по званию, которые, впрочем, не трезвее. Неизвестного бойца (или целую группу бойцов – немцы теряются в догадках, сколько советских солдат устроили диверсию) начинают искать довольно сумбурно и бестолково. Правда, вскоре поиски всё-таки приобретают системный характер.
Он понимает, что скоро его обнаружат. И решает не прятаться.
…Отец совсем опустился. Бросил даже мелкие подработки и постоянно таскался в ближайшее село, пытаясь найти у кого бы занять или с кем бы выпить. Без него дома было спокойно. Как только папаша возвращался, начинался ад – летели во все стороны остатки и без того искалеченной мебели, билась посуда, мать принимала страшные побои, пытаясь закрыть собой детей.
Но однажды это прекратилось: отец пьяным полез мыться в баню, там его хватил удар. Похороны папаши он запомнил как радостное, весёлое событие. Ужасно.
…Он подходит к окну второго этажа, стараясь не смотреть на валяющиеся тут и там трупы советских солдат. Хорошо, что темно. Правда, иногда в остекленевших глазах мертвецов вдруг отражается свет фонарей, мечущих свои лучи по всей округе. Мёртвые глаза смотрят сквозь груды хлама, обломки мебели, стены, смотрят куда-то в заоблачные, бесконечные дали.
Что они видят? Может быть, конец этой проклятой войны, когда люди вновь вернутся к мирному созидательному труду, примутся развивать науку, двигать вперёд культуру, когда можно будет опять безбоязненно гулять по улицам, есть досыта, петь, танцевать, любить!
Вот группа из семи фрицев. Офицер, видимо, даёт указания рядовым, кому куда идти.
Никуда они не пойдут! Он даёт длинную очередь из автомата. Трое фрицев падают мёртвыми, ещё один получает лёгкое ранение. Безымянный солдат уже не видит этого, так как сразу же кидается в коридор.
Немцы прячутся кто куда и открывают ответный огонь. Со звоном разлетаются на осколки чудом уцелевшие в окнах стёкла, пули с глухим треском секут кирпичи. Лучи фонарей начинают шарить по всему зданию, заползают в палаты, в коридоры, скачут по лестничным пролётам. Кажется, будто громадная, злобная тварь хищно сверкает своими многочисленными глазами, ища свою жертву.
…Жизнь ребёнка в деревне была довольно трудна. Весной, летом и осенью приходилось помогать матери в огороде: выполнять всякие нудные и тяжёлые задания – копать, полоть, таскать воду для полива. Кроме того, нужно было следить за младшими сёстрами и братом. Только зимой наступал период относительной свободы.
В редкие свободные дни он либо гулял и играл со старшими братьями, либо в полном одиночестве бродил по окрестностям деревни. Один такой день врезался в память особенно сильно.
Он тогда забрёл в ближайший лес. Стояла зима. День был какой-то туманный, сырой, крупный снег валил громадными хлопьями. Мать запрещала уходить далеко от деревни, но лес вдруг показался сказочным, и он не устоял перед искушением. Все тропинки замело, деревья стали похожи на причудливые белые скульптуры. Казалось, ещё несколько шагов – и попадёшь в какое-нибудь Тридесятое царство или Лукоморье…
Он шёл и шёл, и вдруг заметил впереди какое-то движение. Что-то большое вдруг с шумом шарахнулось прочь, ломая кусты и обтрясая целые лавины снега с небольших деревьев. Он сильно испугался, бросился обратно. Но вдруг понял, что не видит собственных следов. Стало страшно. Он зашагал наугад.
Шёл долго-долго. Лес мгновенно превратился в мрачное обиталище злобной Бабы-яги. Натерпелся он ужаса… Но каким-то чудом вдруг увидел за деревьями крыши домов и вышел к деревне. Домой явился мокрый, полуживой, замёрзший. Потом долго-долго болел.
…Раздаётся несколько взрывов: в окна швыряют гранаты. Он забирается на третий этаж и, выждав, когда глаза-фонари перестают пялиться в окно, вновь начинает стрелять.
Что-то неимоверно горячее ударяет в плечо.
Он отшатывается от окна. Пальба с улицы превращается в бешеный ураган свинца.
…Мать отправила двоих старших братьев и его в школу, что находилась в селе. Добираться туда надо было по лесным дорожкам, при этом на такое путешествие в хорошую, сухую погоду тратилось около полутора часов, а в плохую иногда и все три.
