Когда туманное восприятие реальности возвращается, он медленно поднимается на ноги. Мгновенно подступает тошнота. До боли сводит спазмом все внутренности.
Во рту гадостный вкус крови. Он падает, но через какое-то время вновь встаёт. Его шатает, будто ву́смерть пьяного. Он напрягает все силы и дрожащими руками опирается в изрешеченную осколками стену. Приходится ждать, пока тошнота и головокружение отступят.
Нужно собрать предательски разбегающиеся и путающиеся мысли. Нужно вспомнить, что же случилось… Он оглядывается.
Тот мертвец, что свешивается из окна, заливая капающей из простреленного горла кровью стену, – это его друг, однополчанин Вася Табуреткин…
Он видел, как Васю настигла пуля в тот момент, когда тот перезаряжал винтовку.
А кто он сам? Этого вспомнить не удаётся, сколько голову ни ломай.
Он осознаёт только одно: идёт война. Кровавая… Страшная… На уничтожение… Война, на которой не жалеют поверженных наземь. Война, на которой либо ты, либо тебя. Война, на которой гибнут не только мужчины, но и женщины, дети, старики. Есть враг. Это не конкретный человек, не группа людей и не армия. Это… огромное, ужасное, жаждущее крови чудовище. Чудовище с миллионами лиц… С миллионами рук и ног… Оно стреляет из автоматов и винтовок, громит целые города залпами орудий, рушит танками деревни, сбрасывает на головы спящих бомбы.
И это оно убило Васю. А ведь Васе было всего семнадцать… А ведь Вася мечтал, что скоро кончится война, что он вернётся к своей любимой Машке, фотокарточку которой всегда носил в комсомольском билете. Что они поженятся. Что он, Вася, будет работать строителем, учиться на вечернем, а Машка родит ему двух сыновей и дочку.
Оно убило Васю…
Силы постепенно начинают возвращаться. Шатаясь, он заходит в школу.
Здесь мертвецов ещё больше.
Вот Митька Кривой, вот Сенька Синицын, вот Антон Носов… Старшина Качалов… Вот Димка Шапкин… Как же здорово он умел играть на гармошке! Умел… Умел…
Немцы забрали всё оружие убитых ими красноармейцев. Но старшина Андрей Игоревич Качалов даже после смерти смог сделать врагам подлянку: упал на свой пистолет грудью так, что они не заметили оружия. А вот он заметил… Заметил уголок рукоятки, чуть-чуть торчащий из-под живота.
Оружие… Оно будет нужно.
В тёмном углу он находит гранату. Её фрицы тоже не заметили и не забрали.
Всё лицо полыхает огнём… Чтобы победить чудовище, надо выжить. А чтобы выжить, надо как-то привести себя в порядок. Но как? Хорошо, что глаза целы, а вот вместо рта и носа что-то бесформенное, кровавое, изодранное в лоскутья. Посмотреть бы. Да только зеркала, как назло, нигде нет. Да и страшно смотреть. Дышать, правда, можно, значит, ещё не всё потеряно – и на том спасибо.
Он подбирает с пола чей-то вещмешок. Там оказывается рубашка. Он разрывает её на полосы, обвязывает лицо, корчась от боли. Куски рубашки сразу намокают от крови. Надо бы побольше намотать, но самодельные бинты сваливаются, болтаются, никак не хотят держаться.
Тут он видит валяющуюся на куче тряпья маску. Маска Пьеро. Наверное, кто-то изготовил её для школьного театра. Маска довольно грубой работы, да ещё и немного обгорела. А почему бы и нет? Он кладёт в маску оставшиеся обрывки ткани, затем нацепляет её на лицо и туго затягивает завязки на затылке. Может, так будет лучше…
Он долго ходит по полуразрушенной школе и вскоре находит ещё одну гранату, нож, немного сухарей. Сухари! Он мысленно усмехается, так как физически сделать это не в состоянии. С такой раной не поешь и даже не попьёшь. Нужна медицинская помощь. Только вот где её тут, в захваченном немцами городе, взять? Бежать искать своих? А зачем? Он ловит себя на мысли, что совсем не хочет для себя спасения. Для него в жизни уже нет никакого смысла. Почему? – Он не может толком ответить. Просто чувствует.
Но медлить нельзя, ведь он не продержится долго. Он догадывается, что счёт идёт даже не на дни, а на часы.
А чудовище должно быть убито. Он должен убить его. Пусть не полностью, не всё сразу, но частично. Он должен наносить удар за ударом. Должен.
Он выходит на улицу. Оказывается, уже наступила ночь. Немцы сейчас, наверное, спят в уцелевших домах. Надо пойти вглубь города и убить. Отомстить. Очистить Родину от чудовища! Ведь из-за него Вася никогда больше не увидит Машку.
Единственный способ не мучиться от боли, тошноты, голода и жажды – думать о чём-то другом. Вспоминать. Надо напрячь память.
…Большой, но очень старый дом в деревеньке Сияние. Трое братьев и две сестры. Он был, кажется, и не самым младшим, но и не самым старшим ребёнком в семье. Отец – запойный пьяница. Постоянной работы у него не было, только всевозможные «шабашки». Если имелись деньги, папаша был весел, добр и пьян. Если денег не было – груб, зол и страшен. Мать ещё не старая, с остатками былой великолепной красоты, но уже усталая, изработавшаяся, полуживая.
Кое-как справлялась с огородом и мелкой домашней скотиной – только благодаря этому семья и выживала.
Из-за нехватки дров отапливали лишь одну комнату, в которой жили все вместе, в жутком беспорядке. Остальные помещения дома представлялись пугающим лабиринтом, заполненным множеством непонятных старинных вещей… Летом его можно было беспрепятственно обследовать, но зимой там было почти так же холодно, как и на улице.
Когда папаша хотел напиться, его посещали вспышки безудержного гнева. Тогда он громил весь дом, кидался чем попало в детей, лез с кулаками на жену. Приходилось срочно «эвакуироваться» к соседке – бабке с довольно странным прозвищем Курёха… Ему больше всех нравилось сидеть в её ветхой и грязноватой избе, смотреть, как мелькают спицы в морщинистых рябых руках да слушать странные, непривычные, малопонятные сказки.
…Интересное воспоминание. Значит, он всё-таки настоящий, живой человек, у которого была мать, было прошлое. Он не призрак, бродящий по изуродованному войной ночному городу. Только вот своего имени он всё равно не помнит. Не помнит, хоть убей.
В одном из двухэтажных кирпичных домов горит свет.
В окнах судорожно дёргаются и мечутся тени. Нужно подойти поближе, заглянуть… Если там действительно немцы, бросить гранату. Потом ещё одну. А там будь что будет.
Он начинает медленно подкрадываться. Даже встаёт на четвереньки. Заползает в обдёрганные кусты, убого торчащие на углу. Внезапно слышит голоса. Разговаривают двое. На немецком. Громко и развязно. Идиотски смеясь. Видимо, пьяные.
Они приближаются… Один из фрицев вдруг сворачивает с дороги и ломится прямо в кусты. Заметили! Проклятье! Убьют! Не успеть бросить гранату! Надо стрелять!
Но тут немец спотыкается и, ломая ветки, пьяно ругаясь, падает в нескольких сантиметрах от уже приготовившего пистолет бойца. Тот машинально хватает в левую руку нож и, прежде чем успевает обдумать своё действие, вонзает его по рукоять в горло врага.
Второй нацист бросается своему собутыльнику на помощь, даже не подозревая, что тот уже мёртв и что он сам сейчас тоже встретит смерть. Удар. Немец успевает заорать. Второй удар…
Интересно, слышали ли крик в доме? А если слышали, то подняли тревогу или подумали, что выпившие сослуживцы просто буянят? В одном из окон второго этажа, до этого тёмном, вдруг загорается свет. Немец выглядывает, потом опять скрывается. Краешек светлой полосы, тянущейся из окна, задевает кусты. Падает на бледное лицо одного из убитых врагов.
Совсем мальчишка… Даже усы только ещё начали пробиваться. Видимо, гордился ты при жизни этими усами, растил их, берёг, не сбривал. Чувствовал себя с ними взрослее. Мужественнее. Лицо бледное-бледное. Глаза огромные. Голубые. Удивлённые. Неподвижно смотрят в небо. Будто и не умер ты тут, с ножом в груди, а лишь прилёг на травку, чтобы отдохнуть и посмотреть на звёзды. Звёзды ведь сегодня и правда прекрасны. Юный мечтатель. Может быть, даже поэт. Романтик. Открыл рот, будто хочешь что-то сказать.
Нет… Ты труп! Убитый враг! Ты уже никогда ничего не скажешь! Даже если и понял какую-нибудь великую истину в миг перед смертью. Никогда не вернёшься ты к своей матери. Никогда не будет у тебя невесты. Никогда ты не станешь ни учёным, ни писателем, ни художником, ни инженером, ни строителем. Все дороги перед тобой теперь закрыты. Нет у тебя будущего. Ты – мертвец. Твоя душа унеслась туда, к звёздам, а твоё тело сожрут черви.
