— За что, сынок? — Анна Фёдоровна удивилась.
— За всё. За то, что ждала. За то, что… — он не знал, как выразить словами, — за то, что ты у меня есть.
Мать смутилась, отмахнулась:
— Ох, Володя, что ты такое говоришь… Я ж мать твоя. Кому ждать, как не мне?
Она встала, подошла к нему, положила руку на голову, погладила:
— Война тебя изменила, сынок. Ты стал… другой какой-то. Серьёзнее. Глубже. Раньше ты был мальчишка — голова в облаках, стихи всё писал, мечтал. А теперь… мужчина вернулся. С фронта, из огня. И я благодарю Бога каждый день, что ты живой, что вернулся.
Володя почувствовал, как в глазах защипало. Он поднялся, обнял мать. Она была маленькая, худенькая, пахла мылом и борщом. Прижалась к нему, и он почувствовал, как она дрожит.
— Я так боялась, Володенька, — прошептала она срывающимся голосом. — Четыре года боялась каждый день. Каждый раз, когда почтальон приходил, сердце останавливалось. Вдруг похоронка… Но молилась, молилась каждый божий день. И Господь услышал. Вернул мне сына.
— Я здесь, мам, — Володя гладил её по спине. — Я с тобой. И никуда не денусь.
Они стояли так, обнявшись на тесной кухне коммуналки. Где-то капал кран, за окном проехала машина, в коридоре послышались шаги — кто-то из соседей шёл в уборную. Обычная жизнь.
Но для Володи это был момент абсолютного счастья. Впервые в жизни — и в той, прошлой, и в этой — у него была мать. Настоящая, любящая, заботливая мать.
Анна Фёдоровна отстранилась, вытерла глаза платком:
— Ой, что это я… Разнюнилась тут. — Она шмыгнула носом, улыбнулась. — Давай-ка лучше чай допивай, а то остынет.
Они сели обратно за стол. Анна Фёдоровна отпила из своей чашки:
— Так расскажи мне про работу. Как там у тебя на студии? Фильм снимать будешь?
Володя рассказывал — про «Майский вальс», про актёров, про команду, про то, как сегодня подбирали костюмы. Анна Фёдоровна слушала внимательно, кивая:
— Вот и хорошо. Дело по душе нашёл. Это главное в жизни — делать то, что любишь. Твой отец, царствие ему небесное, всегда говорил: если работа в радость, то и жизнь в радость.
— Мудрый был человек, — Володя допил чай.
— Мудрый, — Анна Фёдоровна вздохнула. — Жалко, рано ушёл. Ты его почти не помнишь, малой был. Но он бы тобой гордился. Очень гордился бы.
В дверь кухни заглянула Клавдия — полная соседка с вечно красным лицом:
— Ой, Володя вернулся! Здравствуй, милый! Ну и пропадаешь ты. Мы тут с Анной Фёдоровной уже думали — не женился ли где тайком?
Анна Фёдоровна рассмеялась:
— Не женился, Клава, но невеста есть. Правда, Володь?
Володя покраснел. Клавдия всплеснула руками:
— Ах ты, батюшки! Ну и хорошо, и хорошо! Пора тебе, Володенька, семью заводить. Молодой, красивый, с работой. Самое время.
— Клава, не смущай парня, — Анна Фёдоровна отмахнулась от соседки. — Иди уж, спать пора.
— Иду, иду, — Клавдия скрылась, но из коридора донёсся её голос: — Пётр Иваныч! Слышал? У Володи невеста!
— Слышал, слышал, — прогудел в ответ голос старика. — И хорошо. Молодец, Володя!
Анна Фёдоровна покачала головой:
— Вот такая у нас коммуналка. Все про всех знают, все во все дела суются. Но это и хорошо — как одна семья живём.
— Мне нравится, — искренне сказал Володя. — Здесь уютно.
Мать посмотрела на него с удивлением:
— Раньше ты жаловался на коммуналку. Говорил — тесно, шумно, жить невозможно. А теперь нравится?
— Война многое меняет, мам, — Володя пожал плечами. — После фронта любой дом — счастье.
— Это точно, — Анна Фёдоровна кивнула. — Ладно, сынок, ты устал. Иди спать. А я тут посуду помою.
— Мам, я сам помою, — Володя встал, но она остановила его:
— Ты сиди. Тебе завтра на работу рано. Отдыхай.
Она начала собирать посуду, но Володя всё же помог — вытер тарелки полотенцем, убрал на место. Они работали молча, в приятной тишине.
Когда всё было убрано, Анна Фёдоровна обняла сына:
— Спокойной ночи, Володенька. Спи хорошо.
— Спокойной ночи, мам.
Володя прошёл в свою комнату — маленькую, с кроватью, столом и шкафом. Разделся, лёг. Через тонкую стену слышались звуки коммуналки — кто-то готовился ко сну, Пётр Иванович кашлянул, Клавдия что-то напевала.
Володя лежал в темноте и думал. Вот она, настоящая жизнь. Не та, прошлая — пустая, циничная, одинокая. А эта — наполненная любовью, заботой, смыслом.
У него есть мать, которая ждёт и любит. Есть Алина, с которой он хочет строить будущее. Есть дело, которое приносит радость. Есть команда, с которой хочется работать.
Он получил второй шанс.
И он не собирался его упускать.
Володя закрыл глаза. Последней мыслью перед сном было: «Завтра приведу Алину к матери. Пусть познакомятся. Пусть станут семьёй.»
Он заснул с улыбкой на губах, в тепле и покое родного дома.
Володя проснулся в шесть утра, как обычно — без будильника, по внутренним часам, заведённым ещё на фронте. За окном было светло, солнце уже поднялось, воробьи галдели на подоконнике. Где-то внизу, во дворе, кто-то колол дрова — мерные удары топора отдавались эхом.
Он потянулся, сбросил одеяло, встал. Комната была залита утренним светом — золотистым, тёплым. На стене висела старая фотография — отец в военной форме времён Гражданской войны, молодой, с усами. Володя смотрел на него каждое утро и каждый раз думал о том, какой странной штукой является жизнь.
Он подошёл к окну, распахнул его настежь. Тёплый июньский воздух ворвался в комнату, неся запах липы, свежескошенной травы и утренней Москвы. Володя глубоко вдохнул, потянулся к потолку, размял плечи.
Зарядка. Привычка, от которой он не собирался отказываться.
Он опустился на пол, начал с отжиманий. Раз, два, три… Считал про себя, чувствуя, как мышцы наливаются приятной тяжестью. Пятьдесят отжиманий, потом столько же приседаний, потом упражнения на пресс. Десять минут — и всё тело разогрето, готово к дню.
Володя умылся холодной водой из рукомойника в углу комнаты — брызнул себе в лицо, на шею, на грудь. Вода была ледяной, бодрящей. Он вытерся полотенцем, натянул старые тренировочные штаны и майку, вышел из комнаты.
В коридоре было тихо. Коммуналка ещё спала — даже Пётр Иванович, обычно ранняя птица, похрапывал за своей дверью. Володя на цыпочках прошёл к выходу, осторожно открыл дверь, спустился по лестнице.
