Но главное у него уже было.

Любовь.

Дом.

Смысл.

Утро застало их спящими в обнимку. Володя проснулся от солнечных лучей, пробивающихся сквозь занавеску. Алина лежала, положив голову ему на грудь, одна рука на его животе. Спала с полуулыбкой на губах.

Володя осторожно высвободился, встал. Подошёл к окну, раздвинул занавеску. За окном была Москва — светлая, утренняя, живая. Во дворе женщины развешивали бельё, дети играли, старик точил нож на точильном камне. Обычная жизнь.

Но для Володи она была прекрасна.

Он повернулся к Алине. Она проснулась, потянулась, открыла глаза:

— Доброе утро, любимый.

— Доброе утро, — Володя вернулся к кровати, сел рядом с ней. — Как спалось?

— Замечательно, — она обняла его за шею, притянула к себе. — Рядом с тобой я сплю лучше всего.

Они позавтракали остатками хлеба с маслом и вчерашним чаем, который Алина разогрела на керосинке. Сидели за маленьким столом у окна, держась за руки, обмениваясь взглядами.

— Сегодня у тебя опять репетиция? — спросила Алина.

— Да, в одиннадцать, как и всегда. Скоро начнём снимать.

— Тогда иди, не опаздывай, — она встала, поправила ему воротник рубашки.

Он ушёл, оглянувшись на прощание. Алина стояла в дверях, провожая его взглядом, и махала рукой.

Володя шёл по утренней Москве и улыбался.

Жизнь была прекрасна.

И это было только начало.

Володя пришел на студию к десяти утра. В кабинете его ждала записка от Веры Дмитриевны, написанная крупным старческим почерком: «Владимир Игоревич! Жду Вас и актёров в костюмерной в 11:00. Обсудим костюмы. В. Д.»

Он улыбнулся. Вера Дмитриевна была из тех людей, кто не тратил слов попусту. Если написала — значит, дело важное.

Костюмерная находилась в отдельном флигеле за вторым павильоном. Володя вошёл ровно в одиннадцать. Помещение было большим — стены увешаны вешалками с костюмами разных эпох, в углу стояли манекены, у окна — несколько швейных машинок «Зингер», за одной из которых сидела молодая девушка и строчила что-то. Пахло тканью, нафталином и ещё чем-то — наверное, крахмалом.

Вера Дмитриевна сидела за большим столом, заваленным отрезами ткани, журналами мод и блокнотами. Полная, седеющие волосы собраны в тугой пучок, очки на цепочке. При виде Володи она поднялась:

— А, Владимир Игоревич! Вовремя. Уважаю пунктуальность. Садитесь, — она указала на стул. — Актёры придут?

— Должны подойти к половине двенадцатого, — Володя сел. — Я им вчера сказал.

— Хорошо. Тогда пока поговорим, — Вера Дмитриевна достала блокнот, перелистнула страницы. — Я сценарий прочитала. Хорошая история. Простая, человечная. Костюмы нужны соответствующие — чтобы персонажи выглядели как живые люди, а не как актёры в наряде. Согласны?

— Полностью согласен, — Володя наклонился вперед. — Вера Дмитриевна, у меня к вам вопрос. Вы давно на студии работаете?

— С двадцать третьего года, — она гордо выпрямилась. — Ещё с Протазановым работала. «Аэлиту» помните? Так вот, костюмы марсиан — это моё. Правда, тогда я ещё помощницей была, но руку приложила.

— Значит, вы знаете, как костюм создаёт характер, — Володя смотрел на неё серьёзно. — Как одна деталь может рассказать о человеке больше, чем десять страниц текста.

Вера Дмитриевна сняла очки, протёрла платком, надела обратно:

— Вижу, молодой человек, вы понимаете в деле. Редко режиссёры об этом задумываются. Думают — дай актёру любую одежду, и ладно. А ведь костюм — это половина образа. Особенно в кино, где всё видно крупным планом.

— Именно, — Володя достал свой экземпляр сценария. — Давайте пройдёмся по персонажам. Начнём с Пети. Что мы о нём знаем? Демобилизованный шофёр, двадцать восемь лет, прошёл войну. Вернулся в Москву. Какой он внешне?

Вера Дмитриевна задумалась, барабаня пальцами по столу:

— Военный. Значит, выправка, подтянутость. Но уже не в форме — демобилизованный воин. Одет по-граждански, но видно, что непривычно ему. Понимаете? Четыре года в гимнастёрке ходил, а теперь пиджак надел — и чувствует себя не в своей тарелке.

— Точно! — Володя оживился. — Вот именно это нам и нужно показать. Петя пытается вернуться к мирной жизни, но пока получается неловко. Значит, костюм должен быть… как бы не совсем по фигуре. Понимаете? Пиджак чуть великоват или, наоборот, жмёт в плечах. Брюки подвёрнуты. Рубашка простая, солдатская по сути.

Вера Дмитриевна записывала в блокнот:

— Хорошо. А цвет?

— Серый, — не задумываясь, ответил Володя. — Или тёмно-синий. Ничего яркого. Фронтовики привыкли к защитному, к серому. Им яркие цвета непривычны.

— Согласна, — Вера Дмитриевна кивнула. — А обувь?

— Ботинки. Старые, стоптанные, но начищенные до блеска. Армейская привычка — сапоги блестят всегда.

— Хорошо. А головной убор?

Володя задумался. В голове всплыли кадры из прошлой жизни — старые советские фильмы, фотографии сорок пятого года.

— Кепка, — сказал он. — Обычная рабочая кепка. Или вообще без головного убора. Петя же шофёр, водители часто без кепки ходят — мешает за рулём.

Вера Дмитриевна записала, кивнула:

— Дельно. Теперь Катя. Девушка-почтальон, двадцать три года. Что с ней?

— Катя — противоположность Пете, — Володя листал сценарий. — Она молодая, жизнерадостная, но при этом уставшая от жизни. Понимаете? Внешне бодрая, а внутри измотанная. Костюм должен это показывать. Форма почтальона — синее платье, фартук, может быть. Но не новое. Поношенное, много раз стиранное, выцветшее.

— А платок? — Вера Дмитриевна подняла глаза от блокнота.

— Обязательно, — Володя вспомнил описание из сценария. — Голубой платок. Это важная деталь — он материн. Катя его носит как память. Значит, платок должен быть не новый, но аккуратный, бережно хранимый.

— Понятно. А в финале? На танцплощадке?

— В финале Катя должна преобразиться, — Володя встал, начал ходить по костюмерной. — Она надевает лучшее платье. Может быть, тоже не новое, может быть, перешитое из довоенного. Но для неё это праздник. Первый раз за долгое время она идёт на танцы, к людям, к жизни. Цвет… — он задумался, — светлый. Белый или кремовый. Чтобы контраст был с синей формой почтальона.

Вера Дмитриевна быстро записывала:

— Хорошо. А волосы? Причёска?