Сквозь бред и кошмары Венраду виделась призрачная тень иссохшей женщины без глаз, в драной рубахе из которой выпирали костлявые ключицы. Женщина шарила перед собой руками, искала его, и он, не в силах даже двинуться с места, обреченно ждал, что вот-вот в плечи вцепятся острые когти. Но каждый раз между ним и девкой-сухоткой впрыгивала неясная тень волчицы с вздыбленной шерстью. Вой зверя отпугивал сухотку, она трясла тощими кулачками в бессильной злобе и отступала. До следующей ночи. Но с каждым разом отходила все дальше и дальше пока совсем не пропала, и Венрад пошел на поправку. К Велесову дню** он совсем оправился, настолько что стал проситься у Боягорда куда-то в дело. В любое.

‒ Не могу дома сидеть, не привык. Для охоты еще слаб, а вот с санями управлюсь.

Боягорд даже не пытался отговаривать. Он и сам не умел и не любил сидеть на месте. Сколько дорог, рек, морей было исхожено им по молодости. Да и сейчас он не прочь был бы оставить домашние заботы, торговые ряды и лавки, и рвануть вверх по Волше к свеям или на восток по Мистне до Щны, а там по реке Итле в Хорасские земли. Но сейчас в Кологриве назревали важные события, и Боягорду никак нельзя было допустить, чтобы годовое Вече прошло без его участия.

На берегу Волши уже собрался обоз из порядка двадцати саней. Вокруг них суетились купцы, обозники, холопы. Все в меховых шапках, кожухах. Обозная дружина из людей самого Боягорда, а также нанятых для этого случая оружников, растянулась вдоль саней. Кони под всадниками нетерпеливо переступали ногам, сминая в кашу мокрый снег. Несколько костров догорали на берегу, а недалеко от них кто-то слепил лешего или еще какого духа из снега, всунул ему в руки обломки старой метлы, да нарисовал угольком ухмыляющуюся личину.

‒ Зорька! Смотри, какой уродец, ‒ крикнула Рада, слепила снежок и запустила в снежного лешака.

Девочка в полушубке, в толстых вязаных носках и меховых поршнях повернулась на ее крик, и тут же ей в лицо влетел другой снежок.

‒ Радка! Я маме скажу! ‒ Зо́ря стряхивала снег с румяных щек.

‒ Бе-бе-бе! ‒ Рада показала язык. ‒ На, ‒ она всунула ей в руки тугой круглый шар, ‒ кинь в меня. Давай.

Она отошла на два шага и раскинула руки. Зо́ря прицелилась и кинула. Снежок попал Раде в живот. Та согнулась пополам и, охая, принялась кататься по снегу.

‒ Ой! Помираю! Ой, спасите!

На лице Зо́ри промелькнул испуг, но как только она поняла, что подруга шутит, рассмеялась и принялась кидаться в нее снегом.

‒ Вот тебе, вот тебе!

‒ Рада! ‒ послышался от берега крик.

Рада тут же вскочила и побежала к отцу.

‒ Давай прощаться. Если все будет хорошо, до ледохода вернусь.

‒ А если не успеешь?

‒ Тогда после него приплыву уже на стругах.

‒ Батька! Возьми меня с собой! Ну, возьми! ‒ заныла Рада. Видно было, что эта просьба не первая. Венрад недовольно крякнул.

‒ Не бабское дело с обозами ходить.

‒ Бабское! ‒ Рада топнула ногой.

Венрад присел перед ней на корточки, взял за руки, прижал к бокам.

‒ Слушай, дочь. Остаешься за старшую. За домом следи, учись всему что нужно. Нам с тобой повезло найти приют у моего побратима Боягорда, но кто знает кому какую нить Макошь сплела, потому надо быть готовым ко всему. Я вот охотится умею, зверя добыть, шкурки выделать, а ты должна учиться кашу варить, прясть, ткать, шить. Такая женская доля.

Рада сморщила нос.

‒ Охотиться и я умею. Зачем же мне прясть?

Венрад вздохнул. Он бы ответил дочери, что это нужно для того, чтобы замуж удачно выйти, но не сказал. Кто ж возьмет девку без рода и племени, да еще и без приданого? Раде пока семь, она строптива, своенравна, но лет через пять-шесть, как в поневу вскочит, станет о парнях задумываться.

От реки прозвучал рожок. Венрад еще раз обнял дочь, встал.

‒ Слушай дядьку Боягорда, жену его Переславу, чтоб не жаловались на тебя мне, как приеду.

Первые сани медленно тронулись с места, за ними вторые, третьи. Рада провожала вереницу людей, лошадей, прикрывая глаза от солнца ладошкой.

‒ Хороший день. ‒ к девочкам подошел Боягорд. ‒ Не расстраивайся, Рада, отец быстро вернется. А ты можешь пока у нас пожить. Что тебе одной-то в избе делать?

‒ Да, Радка, да! ‒ Зо́ря захлопала в ладоши. ‒ В моей светелке!

‒ Негоже дом один оставлять, ‒ нахмурилась Рада, ‒ домовик обидится.

‒ Так уж и обидится? ‒ усмехнулся Боягорд.

Рада посмотрела на него не как ребенок, а совсем по-взрослому, мол как же ты такой большой и старый, а не понимаешь простых вещей, но тут же расцвела улыбкой.

‒ Зо́ря, идем с горы кататься. Вон там уже ледянку наездили!

Девочки схватились за руки и побежал к спуску к реке, где чернели фигурки других детей, с визгом съезжающий по склону, раскатанному их телами уже до ледяного состояния.

‒ Зо́ря, Рада! ‒ крикнул им Боягорд. ‒ Недолго! Чтоб к обеду дома быть.

Услышав дружный ответ, что поняли, он все же не пошел сразу к дому, а еще постоял на берегу. Сзади топтался один из его оружных слуг, приплясывал на снегу, разгоняя кровь в мерзнущих пальцах ног.

‒ Лотоня, ‒ обернулся к нему Боягорд, ‒ останься с чадами, потом домой отведи. Да не долго чтобы в снегу возились, а то померзнут. Жене моей скажешь, что я в обчинную избу поехал.

Лотоня лишь вздохнул, кивнул и начал приплясывать еще быстрее, уже решив, что даст девкам пару раз прокатиться и домой погонит, в тепло, к пирогам да кашам.

Боягорд вскочил на коня, тяжелого, с мохнатыми бабками, покрытого густой, короткой шерстью. Таких лошадок привезли как-то из степей в южном течении Итля. Были они невысоки, зато выносливы и суровую кологривскую зиму переносили на порядок лучше, чем высокие тонконогие бизантские скакуны. Боягорд уже несколько лет пытался разводить эту породу, и в его конюшне стояло уже пять лошадок светло-рыжей, как сухая трава в степи, масти. Он толкнул коня коленями, и тот пошел, уверенно печатая след по темному от сажи недавних костров снегу, вслед ему несся визг детей, облепивших берег и склон реки.

Девочки влились в общую суматоху. Кто-то пришел с санками, а кто и с ледянками: старыми крышками от бочек, половинкой корыта и всем на чем можно лихо скатиться с горы. У кого ничего не было съезжали на собственном заду. В одном месте снег укатали аж до ледяного желоба. Рада плюхнулась на снег, ногами подтянула себя к началу ледяной дорожки и с визгом помчалась вниз, уже в самом конце ее развернуло, опрокинуло лицом в снег. Она поднялась, замахала руками в варежках.

‒ Зорька! Эгей! Давай ко мне!

Зо́ря стояла, не решаясь сделать шаг, все же склон был крут, и было страшно, а еще не хотелось мочить одежду.

К берегу подъехало несколько всадников, лошади фыркали, трясли гривами с заплетенными в них лентами и бубенчиками. Орава детей уставилась на прибывших.

‒ Княжьи люди, ‒ сказал один и мальчишек и громко шмыгнул сопливым носом.

Один из всадников спрыгнул на снег и помог спустится второму совсем небольшого росточка. Он повернулся, одергивая полушубок, отороченный куницей, и стало видно, что это мальчишка лет десяти-одиннадцати. Перед ним поставили санки. У Зо́ри округлились глаза. Санки были с высокой резной спинкой, а деревянные полозья снизу обиты тонкими железными пластинками.

Мальчик повернулся к гридню, отобрал у него веревку, махнул рукой.

‒ Я сам. Идите себе. Ну! ‒ он топнул в нетерпении. Гридень покорно отошел к лошадям.

Мальчик потянул санки за собой. Постоял на краю берега, посмотрел на реку.

‒ Смотри, забоялся, ‒ послышались смешки среди детей и подростков.

Мальчик вскинул голову и оглядел их, сурово сдвинув брови.

‒ Ну, что, кто хочет прокатиться? ‒ он поднял вверх руку с веревкой. ‒ Кто смелый? Со мной вдвоем?

Зо́ря разглядывала полушубок, шерстяные порты и кожаные высокие чоботы на пол икры высотой застегнутые на три клапана, на нурманский манер. От великого любопытства она уронила варежку и сделала шаг вперед поднять, а когда подняла, то увидела мальчика прямо перед собой.