Зоря не ответила сразу, хоть и знала ответ, но хотелось ей хоть немного помечтать, представить, как все будет, если согласится. Потом скинула плат с головы, подставила лицо речному ветру.

‒ Да что ты! Отец и мать твои вряд ли такому обрадуются.

Ратимир посмотрел на нее ласково.

‒ Ничего не бойся, душа моя. Они как тебя увидят, поймут меня…

Но Зоря лишь грустно улыбнулась.

‒ Не, Ратша, не могу. Сердце мое болеть за родных будет. Да и с Радой не успела проститься. Ты же не знаешь, мы с ней как сестры. ‒ Она показала ему указательный палец с тонкой ниточкой шрама.

Ратимир понял, взял тонкие пальчики к губам поднес.

‒ Как ты меня назвала… Ратша… Вроде так меня родичи зовут, но в твоих устах ласково так звучит. Что ж ручки у тебя такие холодные, душа моя? И бледна… Здорова ли?

Зоря смутилась, вспомнила, как Рада пугала, что с холодными руками замуж не берут, попыталась руки отнять, но Ратимир только сильнее сжал, прижал к груди.

‒ Здесь и сейчас клянусь всеми богами, что ты невеста моя, что хочу женой тебя своей сделать. Клятва моя крепкая, на веки нерушимая.

Не успела она и охнуть, как он ножиком, что из-за голенища сапога вытащил, ладонь сбоку резанул, потом руку вытянул и смотрел как капли падают на песок и прибрежную траву, как смывает их речная вода.

Зоря вытащила из кармана платочек с кружевом по краями и вышивкой, обернула им порез.

‒ Вот ты какой, Ратимир ‒ скорый, ‒ улыбнулась она.

В ответ он вытащил из кармана витое обручье из серебра. Надел ей на руку, застегнул.

‒ Вот знак того, что мои слова крепки.

Она невольно залюбовалась. Ратимир повернул украшение застежкой вверх.

‒ Видишь, птички? Такие же, как на варежке твоей. Пусть хранят они нашу любовь. К зиме ворочусь, как с делами управлюсь, попробую еще раз с отцом твоим поговорить, может, тогда он посговорчивее станет.

Они простились у калитки, Ратимир быстро обнял ее, к губам припал и быстро ушел, не оглядываясь, не желая душу бередить. Зоря во двор вошла, ноги не гнутся, сердце изболелось, в груди холодно так, будто на ле՛днике уснула. В доме тихо было, матушки не видно, и Зоря быстро к себе в светлицу прокралась, и там уже волю слезам дала.

***

Венраду не спалось. Рассказ побратима разбередил ему душу. Не знаешь, кого и жалеть в этом разе: то ли Боягорда, то ли дочь его приемную, то ли себя. Слово дал тайну хранить, но как сердце смирить, зная, что скоро невинную душу на смерть отправят?

Обычаи людские суровы: что значит одна жизнь, если многие в опасности. Понимал он Боягорда, как никто ‒ честь его купеческая по-иному не могла поступить. Обещал он вернуть людей, что с ним в долгий путь шли, домой в целости, и вернул. Но прав был старый Роган, что вечно кощуны про богов сказывал: у богов свои думы, людей под их рукой много ходит, что им жизнь одного или одной. Их замыслы нам не понять. Но в отличие от Рогана Венрад с суденицами спорить был готов. Не это ли заставило его спасти пленника и самому с ним в путь двинуться, судьбу его и свою меняя?

Огонек в светильнике погас, Венрад все же прилег на ложницу, зная, что уснуть не удастся, да и все одно рано утром в торговые ряды идти: пока Бояг не здоров, придется ему за всем приглядывать.

Шумное дыхание вырвало его из дремоты. Он открыл глаза. В темноте угадывалось чье-то присутствие. Даже показалось, что Рада вернулась.

‒ Доченька, ты? ‒ позвал он.

Мягкие лапы переступили по деревянным половицам. Венрад рукой потянулся к поясу, к ножнам, забыв, что оставил его на лавке.

‒ Что надо тебе? ‒ спросил он. Умом понял, что настоящему зверю в его доме неоткуда взяться. ‒ Зачем пришла?

Зверь молчал, но и не уходил. Глаза привыкли к темноте, теперь он различал серый мех. Неужто Радина волчица пришла? Он знал, что дочь общается с этим, то ли духом лесным, то ли обережным зверем своим.

‒ Ты мне весточку от Рады принесла? ‒ Он хотел приподняться, но волчица глухо рыкнула, и он опустил голову на подушку. ‒ Жива она, все хорошо с ней?

Волчица молчала, но подошла совсем близко, Венраду даже почудился звериный запах. Тяжелое запрыгнуло на постель. Он сдержался, чтоб не ринуться прочь. Лапы опустились ему на грудь, жаркое дыхание прошлось по лицу. Смотрели они друг на другу теперь, глаза в глаза. Венрад с трудом губами шевельнул.

‒ Ты Раде передай, пусть там остается, где сейчас, не надо ей пока сюда возвращаться.

Горячий и мокрый язык лизнул его в лицо, волчица издала звук, похожий на тявканье. Потом легко спрыгнула на пол, крутанулась на месте, подскочила и пропала. Венрад встать хотел, но веки стали тяжелыми, а голова пустой и легкой, все мысли ушли вместе с заботами и тяжкими думами.

Утром он проснулся, как и собирался, с рассветом. Сел, потянулся, хрустнул костями. Против воли понял, что улыбается. С чего бы? Он быстро оделся, отпил из крынки молока, отломил краюху хлеба. На крыльцо вышел уже умытый и одетый для работы. Ступил на землю и уставился на еле различимый след на земле. Волчий? Он присел и даже пальцами провел, чтобы не ошибиться.

И тут ночной морок явственно встал у него перед глазами. Значит, приходила все же серая волчица в ночи? От Рады весточку передала, что жива-здорова, в безопасном месте. Слава богам!

Он оседлал своего конька и вскоре уже был в торговых рядах, проверил лавки, помог тюки с товаром перенести. Тут и нашел его Яромир. Боягорд не сразу его признал в простой одеже: суконной однорядке и круглой шапке. Лишь хорошие сапоги выдавали в нем не простого кмета.

‒ Здрав будь, княжич. ‒ Он хотел поклониться, но Яромир остановил.

‒ Отойдем. Разговор есть.

Отойдя за пределы торговых рядов, они встали в сторонке, чтобы людям не мешать.

‒ Похоже ты, княжич, не в Светлозерск собрался, ‒ заметил Венрад. ‒ Одет, как для дороги иной.

‒ Да, пусть родичи не обижаются, но я Раду иду искать. Пришел спросить, может, хоть ты что скажешь? Может, узнал что…

‒ Узнал. Но только то, что в безопасном месте, а где не сказала.

Глаза у Яромира расширились, он Венрада за одежду схватил.

‒ Как сказала? Ты видел ее? Почему не остановил?

Венрад руки княжича со своего рукава убрал.

‒ Ты, княжич, женится вот решил, а про невесту свою толком ничего и не знаешь. Может Рада моя тайными путями ходить, зверей слышать, говорить с ними. Приходил от нее тут кое-кто, оттого и знаю, что не хочет она пока возвернуться.

Яромир помолчал, смотрел неверящим взглядом.

‒ Все равно найду. Должен я с ней поговорить.

‒ Ты, княжич…

‒ Не называй меня так. Зови Яром, какой я княжич, без земли, без денег, без людей оружных?

Венрад улыбнулся, постарался, чтоб не обидно вышло.

‒ Вот тут ты прав. Лишили тебя и земли предков твоих, и богатства, и княжеского звания… И, если не ошибаюсь, мать тоже не по своей воле тебя покинула?

Лицо у Яромира сразу пятнами алыми пошло, кулаки стиснулись.

‒ Ты о чем, Венрад? Или в укор мне говоришь?

‒ Не в укор, а в напоминание. Раду-то ты найдешь, а что дальше? Так и будете по лесам скитаться? А лиходей в отцовском тереме трапезничать?

‒ Нет у меня сил с ним справиться, ‒ глухо ответил Яромир.

‒ Как нет-то? Неужели твои родичи тебе в том не помогут? Князь Светлозерский, я слышал, воин храбрый и войско у него доброе. Да, может, и воевать не понадобится. Был я недавно в Гнездилове, недоволен народ Хвалиславом. Ропщет. Если сын покойного Рудимера у ворот детинца с войском встанет, так думаю, ликовать народ пойдет, а не доспехи надевать.

Яромир смотрел на него, хмурился, потом лоб его разгладился.

‒ Может, и дело ты говоришь. Обдумать это мне надо.

‒ Вот-вот, ‒ одобрил Венрад. ‒ Обдумай, да думками с князем Светлозерским поделись. Увидишь, не откажет. А как за смерть матери отомстишь, да земли свои вернешь, там и Рада найдется.

Венрад смотрел вслед уходящему Яру и не знал, правильно ли поступил. Настроил парня на месть, а верно ли? «Зато не будет по лесам бегать зазря, ‒ успокоил себя он. ‒ Рада все равно не найдется, пока сама не захочет».