– Но этого недостаточно, – продолжила она. – Едва ли. Нельзя просто цепляться за те ночи, когда все идет хорошо. Начинаешь нуждаться в днях, когда просыпаешься с болью, а кто-то идет и готовит для тебя кофе. Начинаешь нуждаться в шутках, плохих ровно настолько, насколько надо, и в человеке, которому будет плевать, что ты не всегда подбираешь правильные слова. Нуждаться… нуждаться…

Сэл развела руки. И вся пустота между ними стала тем ответом, который она не хотела произнести, но единственным, который у нее был.

– В большем. А этого скиталец дать не может.

Мерет мигнул.

– Из-за вашего кодекса?

– Нет, кретин, из-за наших имен.

В голосе Сэл сквозила злость, даже ненависть. Но не пылающее пламя, не надменный яд, которые по привычке ожидал Мерет. Злость была скорее усталой, огнем, что горел слишком долго, но никак не мог погаснуть и потому пожирал уже пепел.

Сэл снова откинулась на спинку стула – со вздохом столь глубоким, что, казалось, его источили ее шрамы, раны. Может, прежде она слишком горделиво держалась или свет был слишком тусклым, но Мерет лишь сейчас разглядел весь масштаб ее повреждений. Старые шрамы, новые раны, которым только предстояло стать рубцами, что размечали ее кожу, как зазубренные линии на карте.

Вся эта боль. Вся эта кровь. А глаза по-прежнему полны огня. Сэл по-прежнему пылала.

Еще долго после того, как ничего не осталось.

– Как будто… – Сэл снова развела руками, пытаясь объяснить и все никак. – Ты становишься скитальцем, нарушаешь клятву, наносишь на кожу рисунок, берешь броское имя и думаешь, что на этом все. А вот и не все. Ни после первого ограбленного каравана, ни после первого сожженного поселения, ни после первого убитого человека. Имя все ширится. Ты сперва этого не осознаешь. Оно становится чем-то нечестивым, тем, что произносят шепотом, чем пугают детей. Когда его произносят, оно имеет вес. И этот вес оседает тяжестью на всем, чем ты обладаешь. Сталь у тебя на бедре тянет к земле сильнее. Раны, которые ты наносишь, становятся глубже. Трупов становится все больше, пламя взметается выше. Пока не…

Сэл вытянула перед собой руки.

– Пока не станет так тяжело, что ты больше ничего не вывезешь. Ничего и никого. И все, что у тебя останется – это имя.

Мерет уставился на ее руки. На шрамы, что вились по ладоням, словно розоватые реки. На мозоли и следы ожогов от того жуткого оружия у нее на бедре. На пустоту.

Несмотря на то, что ее руки покрыты кровью и страданиями, они все равно оставались пусты.

– Но она все еще случается? – спросил Мерет, не поднимая глаз. – Любовь? Как у тебя и Лиетт…

– У нас есть нечто, – перебила Сэл. – И оно куда меньше, чем я должна быть способна ей дать. Я могу подарить ей хорошие дни, хорошие ночи, некоторые – настолько, что мы можем притвориться, будто так будет всегда. Но она заслуживает большего. Она заслуживает того, кто всегда возвращается домой, кто не заставляет ее проливать столько слез.

Сэл уставилась на свои лежащие на столе руки, словно чего-то от них ожидала.

– А этого я ей дать не могу, – прошептала она. – Эту ношу мне даже не удержать.

– И что же? Держать меч или держать чью-то руку?

– В общем и целом.

Мерет нахмурился, воззрился на собственные ладони. Они казались ему слишком мягкими. Несколько мозолей тут и там, пятно – когда-то смешал не ту настойку. Мерет ненавидел свои руки, слишком маленькие, чтобы удержать клинок, чтобы сделать что-то значимое.

Но если они должны быть такими, чтобы прижимать кого-то к себе… если они должны быть такими, чтобы он оставался самим собой…

– А как насчет ее желаний? – спросил Мерет.

– А? – Сэл недоуменно подняла взгляд.

– Что, если она согласна разделить с тобой ношу? Или кто-то еще?

Сэл покачала головой.

– О таком нельзя никого просить.

– Почему?

Она нахмурилась.

– Почему нельзя просить ждать у двери ночь за ночью и гадать, не в последний ли раз ты шагнул за порог, не в последний ли раз вы виделись? Почему нельзя просить не выпускать тебя из объятий по ночам, потому что во снах тебе раз за разом являются лица мертвецов? – Сэл фыркнула, уставилась на Мерета. – Смог бы?

А смог бы он?

В мечтах все было так просто: взял меч и кроши себе злодеев. Не то чтобы Мерет не рассматривал плохие концовки – он, в конце концов, не идиот. Но как-то не раздумывал, что все это коснется не только одного его.

Но с другой стороны… что бы он ни делал, тяготы никуда не исчезали, верно? Он мог лечить раны, сшивать их, вычищать. А воскрешать мертвых – нет. Как не мог и остановить войны.

Возьмешь в руки клинок, и кто-то умрет.

Не тронешь его, и кто-то все равно умрет.

Даже она – Сэл, мать ее, Какофония – не знала, как решить эту проблему.

А он-то на что надеялся?

– Я думаю… – начал Мерет.

Его прервал звук.

Легкое дребезжание. Ничего особенно настораживающего. Мерет поднял взгляд и увидел, как задрожали чашки на полке. Где-то далеко что-то огромное ударило в землю.

Они с Сэл оба молчали.

И наблюдали за полкой.

Пока она не задребезжала снова.

– Мерет.

Он перевел взгляд на Сэл. Та наклонилась над столом. И протягивала Мерету руку. С чем-то на ладони.

Одинокое перо. Окрашенное алым.

– Расскажи-ка, что ты помнишь из нашей беседы, – произнесла Сэл, – а конкретнее – из части о Вороньем рынке.

– Вороний рынок… – Мерет моргнул, напрягая память. – А, Пеплоусты, вольнотворец, еще один маг… Руду? Руду Булава?

– Батог, – поправила его Сэл. – Руду Батог. Это его Алый дар. Помнишь, что это?

– Да, но…

– Знаешь, где Клефов Плач? На восток в сторону…

– Края Долины. День пути отсюда. – Глаза Мерета широко распахнулись за стеклами очков. – Сэл, ты просишь…

– Нет, – перебила она. – Я не прошу. Я тебе говорю. – Сэл облизнула губы. – Говорю, что Лиетт не заслуживает того, что вот-вот случится. Говорю, что, если отнесешь это перо Руду, он о ней позаботится. Говорю, что… – Она закрыла глаза, судорожно вдохнула. – Говорю, что у меня есть немногое. Я даже не знаю, выйду ли из этого поселения живой. Я мало что могу тебе предложить, но…

Сэл с трудом сглотнула, открыла глаза.

Они не горели. Они поблескивали.

– Лиетт, – произнесла Сэл, – должна отсюда выбраться. Вот, что я тебе говорю. И говорю, что ты должен это обеспечить.

Мерет уставился на перо. Такое маленькое и простое. Всего лишь перо с каплей краски. А Сэл протягивала его, словно клинок, словно даже хуже клинка. Она его оплакивала. Скиталец сделает ради него все, что угодно. А поселение… поселение…

– Сэл, – шепнул Мерет. – Малогорка в опасности?

Она помедлила, потом кивнула.

– Из-за тебя?

Опять кивок.

Мерет знал это и раньше. А теперь поверил. Все, что говорила Синдра – правда. Все, что он здесь сделал, вело к тому, что Малогорка сгорит.

Мерет покинет это поселение, пепел и золу, в которые оно превратится. И если возьмет перо – вот и все, что у него отсюда останется.

Все ради нее. Ради Лиетт. Ради них обеих.

Мерет нахмурился. И глубоко вздохнул. И посмотрел Сэл в глаза.

– Давай сразу проясним, – сказал он, схватив с ладони Сэл перо, – если ты все-таки отсюда выйдешь, ты ее найдешь. И меня. Потому что ты будешь должна мне куда больше, чем сраное перо.

– Ты что делаешь?

Голос Синдры так сочился презрением, что заглушил стон осей и заледеневших колес повозки. Мерет решил ее с этим поздравить – но потом, когда не будет весь обливаться потом.

– А на что похоже? – прохрипел он, с силой дергая хомут.

Колеса слабо, но упрямо скрипнули в ответ.

– Ты, судя по всему, пытаешься выкатить старую повозку Родика из амбара, – проговорила Синдра. – А выглядит, будто занимаешься, мать твою, дурью.

– Ладно, ладно, – проворчал Мерет, морщась от усилий. – Лишь бы хоть один из нас был в курсе событий.

Синдра наблюдала, скрестив руки на груди.