– Но если Скраты приходят только по зову, – зашептала Лиетт, – как сюда попали вы?

– Лиетт, не говори с ним, – предупредила я.

– Все просто. Меня изгнали.

– Что? Кто?

– Это не имеет значения, Лиетт, – прорычала я.

– Семья, как сказали бы вы. Движимая завистью. Или обидой. Я не знаю. И годы, проведенные внутри той тюрьмы – вы зовете ее Реликвией, – поумерили мое любопытство относительно их мотивов. Теперь мои помыслы лишь об одном.

– Невероятно, – прошептала Лиетт, проталкиваясь мимо меня ближе. – Как вы освободили себя из Реликвии? Есть ли там кто-то еще? Чего вы хотите?

– Я… хочу…

Глаз Старейшего раскрылся шире. Имя Лиетт сорвалось с моих губ криком. Я оттолкнула ее назад. А существо произнесло единственное слово.

– СВОБОДУ.

Боль. Не страх. Не тревога. При звуке его голоса меня охватила боль, пронзая кости, жилы…

Шрамы.

Я прижала руки к груди, хватая воздух ртом. Боль затопила все: перед глазами стало темно, тело онемело, в ушах стоял звон, вой, скрежещущий диссонанс, доставший до самого черепа. Я не могла думать, дышать, слышать…

– Сэл.

Ничего, только один голос.

– Нет, нет, нет. Стой, не нужно.

Шепот. Взволнованный. Перепуганный.

– Я была так близка.

И боли стало меньше.

Чуточку.

Первыми вернулись тактильные ощущения – ее ладони на моих щеках, и за кончиками ее пальцев последовало все остальное. Вновь донесся гул аэробля. Подо мной обнаружилась щербатая палуба… когда я успела упасть? Последним прояснилось зрение.

Надо мной стояла Лиетт.

– Ты в порядке? – шепнула она. – Он заговорил, и ты вдруг…

– Ага, – буркнула я, с немалым трудом поднимаясь на ноги. – И я вдруг. Поэтому нам нужно его уничтожить.

– Я… я не… – Лиетт перевела взгляд на Старейшего – на Скрата, – и на ее лице отразилось сомнение. – Это же… так…

– Лиетт, – с усилием процедила я сквозь зубы. – Это – Скрат. Ты знаешь, на что они способны. Ты видела.

– Да, – отозвалась она, старательно не встречаясь со мной взглядом. – Но никогда не видела, чтобы они разговаривали. Не вот так.

– Да твою ж налево через колено, – чуть не взвыла я. – Ты слишком умна, чтобы не понимать, что противоестественная машина для убийства, которая вешает лапшу на уши – это все еще противоестественная машина для убийства. Избавься от него, Лиетт.

Она закрыла глаза. Сглотнула горький ком.

– Не могу. Второй закон. Старейший мне помог. Я не могу от него отвернуться.

– Да ну на хер. Тогда отойди, я избавлюсь.

– И этого я не могу. – Когда Лиетт наконец сумела поднять на меня глаза, в них стояла боль. – Сэл, кем бы он ни был – Скратом или нет, – он способен творить то, что мы считали невозможным. Он исцеляет болезни, создает материю, меняет ход самого времени. Только представь, что нам откроется.

– Я и представляю, – ответила я. – Какие болезни он вызовет, материю разрушит, и какое это безумие – пытаться менять ход времени. Ты могла бы сотворить с ним удивительное, я не сомневаюсь. – Я протянула руку и постучала по голове Лиетт костяшкой. – Теперь подумай о всех ужасах, которые он может сотворить с тобой.

Она шлепнула меня по руке, отмахиваясь.

– Я думаю непрерывно. Я учла все, и любое непредвиденное обстоятельство, которое может возникнуть, будет рассмотрено как подобает моему…

– О, да послушай, мать твою, себя. Какой бы на хер умной ты ни была, эта дрянь – Скрат. Ты не можешь найти с ним общий язык. Ты не можешь его перехитрить. Ты не можешь его использовать.

– Не смей, блядь, говорить мне, чего я не могу! – рявкнула Лиетт, и дрожащие кулаки выдали ее потерянное самообладание. – Я – Двадцать-Две-Мертвые-Розы-в-Надтреснутой-Фарфоровой-Вазе. Я рушила города единственной формулой и убивала баронов единственной фразой. Если его и можно использовать во благо и хоть кто-то в мире на это способен, то это я! А посему если ты окажешься так любезна и вспомнишь, что говоришь с, мать твою, гением, буду безмерно благодарна.

– Он же ЧУДОВИЩЕ! – заорала я.

– КАК И ТЫ! – заорала она в ответ.

Я отшатнулась. Уставилась. Даже разинула рот.

Меня резали. Меня ранили пулей. Душили, били, таранили, грызли, жгли, швыряли и ломали.

И я лучше бы терпела все это вместе взятое каждый свой день на этой черной земле, чем слышала от нее эти слова.

На лице Лиетт отразился шок. А еще – боль. Но не было извинения. Тут не за что извиняться. Мы обе знали, чем я заслужила так называться. Мы обе знали, что сделанного не воротишь.

– Сэл, – прошептала Лиетт, – я…

– Нет. – Я покачала головой. – Хватит слов.

Это я скорее для себя, чем для нее. Если бы я сказала что-то еще, если бы просто рот раскрыла, ну…

Мне не нужно, чтобы народ трепался, мол, Сэл Какофония разрыдалась.

Я зря последовала сюда за Лиетт. Зря опять смотрела ей в глаза. Зря думала, что сейчас что-то иначе, а не как обычно, где мне нужно положить кучу людей, чтобы мы украли то, что позволит убить еще больше народа. Теперь я это понимала. А может, понимала всегда.

Я подтянула палантин, спрятала под ним половину лица. Направилась к двери. Не обращая внимания на взгляд Лиетт, на слова, готовые вот-вот сорваться с ее губ, пока она искала то самое, идеальное, которое все исправит. Моя ладонь задержалась на дверной ручке, словно я ждала, когда же это произойдет.

Но Лиетт – самый умный человек в Шраме. Она прекрасно, мать ее, знала, что такого слова не существует.

Так что я приготовилась снова уйти. Может, найду ближайший отряд революционеров, начну стрелять в надежде на лучшее. Или пойду к краю палубы, сброшусь вниз. В любом случае, я оставлю Лиетт здесь.

«Лиетт, – подумала я, оглянувшись, – и этот сраный кусок…»

Я осеклась.

Старейший следил за мной из своей банки. Следил и… улыбался.

Ртом, которой вдруг отрастил.

Как отрастил? А он изначально так мог? Почему именно сейчас? Разум затопило вопросами, но как только я уставилась в глаз Старейшего и увидела жадную пустоту зрачка, пришел ответ.

Как раз в тот миг, когда дверь взорвалась.

Грохот, дым. В нос ударила едкая вонь севериумного заряда. Дерево раскололось, отлетели металлические петли, пуля пробила дверь и попала мне прямиком в живот.

Лиетт закричала, меня отбросило назад. Воздух выбило из легких. Тело вспыхнуло болью. Оно осталось живо – сигилы на палантине ярко вспыхнули и погасли, чары удачи помогли мне пережить выстрел.

Я покатилась по полу. Сквозь севериумный дым ко мне ринулся человек. Я выдернула из ножен меч, стремясь ударить противника. Второй клинок оказался быстрее, он отбил мой и врезался эфесом мне в челюсть.

Я рухнула обратно на пол. На запястье с силой опустился ботинок. Меч уколол горло. Голос, шероховатый и острый, словно грубо отесанный кинжал, резанул по ушам.

– Сэл Какофония, – ощерилась женщина. – Именем Великого Генерала и Славной Революции Кулака и Пламени я приговариваю тебя к смерти.

Я уставилась снизу вверх в темные глаза, такие же взбешенные, как и в день нашего знакомства. День, когда они приговорили меня к смерти в первый раз.

– Третта Суровая, – я кашлянула кровью. – Знала бы, что ты тут, хоть цветочков бы прихватила.

Короче говоря.

Налет на аэробли пошел не по плану. Это плохо.

Реликвия, за которой мы охотились, оказалась мутной клеткой для сверхъестественной хреновины, способной менять действительность. Это очень плохо.

Сверхъестественная хреновина оказалась сущностью невообразимого ужаса и неудержимой силы, и она хочет свободу. Это капец как плохо.

Прощу, если решишь, что было несколько недальновидно считать, что хуже, чем постоянно сталкиваться с бывшими любовниками, в тот день ничего уже не случится.

– Я месяцами ждала шанса тебя убить, Какофония.

Но надеюсь, что ты поймешь, с чего я это взяла.

Правда, Третта Суровая – женщина, которая меня захватила в плен и собиралась казнить, но я успела сбежать, подпалив ее город – не совсем любовница. Но сейчас она меня связывала. Так что, знаешь ли, где-то около.