И Ивашка устало осел на какую-то бочку.

И так хлипко поставили. А теперича вовсе всё рухнет.

Ворота ставили уже на третий раз. Теперь в помочь работягам прислали целых два плутонга бутырцев, но всё одно работа ладилась плохо. Проходивший мимоходом Олёша с грустью смотрел, как тяжеленные створки с натугой, ровно, в хлам пьяные, поднимаются на канатах, но никак не желают разместиться в положенных пазах.

— И ррраз! И двааа! — с искаженным от злобы лицом надсаживался мастеровой немец Брандт, которому поручили эту часть работ. Старик, будто предвидел беды, отмахивался от неё, но севастократор объявил, что ворота, как и корабли, делают из дерева — а значит, всё у хера Карштена выйдет.

Но не выходило. Старый корабельщик до багрового лица ярился на строителей, но пуще того — боялся гнева царевича. Так-то, к исходу второго года пребывания в Темноводье, Кремль в Преображенске был почти завершён. Осталось лишь башенки довести… да эти треклятые ворота.

Ныне строительные работы кажутся не такими и сложными, но какое-то время многие думали, что возвести цельный град на пустом месте вообще не удастся. Черноруссы, вроде бы, ни в чём не обманули Петра Алексеича… да только многого не досказали. Долина Сунгари оказалась чистой пустынью. Немалая река текла по плоской равнине — и от того расплескалась по ней десятками рукавов да проток с топкими берегами. Знающие подсказали, что река часто разливается, поглощая все эти низины. На таких берегах неплохо поля разбивать, а еще лучше — луговины косить. Но не город строить. Тако же и вода в Сунгари оказалось заметно мутнее, чем в том же Амуре — тоже неудобство. В общем, поиски места затянулись.

Где-то в 120 верстах вверх от слияния Сунгари с Черной рекой нашли широкий ручей (почти речку) с довольно чистой водой, и вот тут севастократор решил строить свою ставку — почти в добрых двухстах саженей от сунгарийского топкого берега. Место ему понравилось ещё и потому, что в округе обнаружили три немалых заброшенных села — нашлось хоть где бутырцев на зиму пристроить. Будущий град Пётр нарёк Преображенском, а ручей-речушку — Новомосковкой.

Правда, мучения у севастократора тогда только начались. Более полугода московиты ютились в полуземлянках ушедших на юг хурхов. «Стольный град» строился тяжко. Рук-то было в избытке, а вот мастеровых — кот накакал. Демид, обозлённый той постыдной болончанской историей, помогать царевичу отказался.

«Золото обещал — получи! — только и сказал Большак. — А боле видеть тебя не желаю!».

— Да, неладно тогда в Болончане вышло, — прошептал Олёша, глядя на мучения воротных строителей.

Ведь чудом до крови не дошло. Пока Ивашка висел камнем на плечах у Демида, прорвавшийся к царевичу лекарь втолковывал тому, кого они обидели… и, как мог, намекал, что неплохо было бы извиниться. Намёки первым уловил Мартемьян — и только масла в огонь подлил.

«Царевичу извиняться⁈ Перед кем⁈ Перед этой старухой⁈» — выкрикнул голова Преображенской сотни… выкрикнул слишком громко, чтобы его не услышали десятки ушей.

Как тогда кровь не пролилась… Ну, ясно как. К драке тогда никто не готовился. Болончанцы почти все вокруг без оружия были. А у царевича под рукой всего сотня — от небольшого, но городка не отмашешься. Взошли московиты на дощаники и оставались на них до утра. И утром уже заявился к ним поостывший Демид и указал: вот Бог, вот порог.

По итогу, Большак слова данного не нарушил. Новый Ряд исполнял твёрдо. Золото в три захода собрал и выслал. А вот по-соседски помогать наотрез отказался. «Жрать охота — платите! Мастера потребны — нанимайте! Бо есть на что». При этом, в Болончане московитов даже с золотом особо не привечали. Пришлось ездить в Темноводный, коий стоял много дальше.

И всё-таки юный Пётр не дал Преображенску загнуться. В первую голову, он запряг за работы всех. Вообще всех! Плюя на чины и звания. Н раз и его самого видели в простом тулупчике то с топором, то с лопатой в руках. Ближним боярам теперь пришлось, кроме лестных слов еще и умения свои показывать. Василий Зотов возглавил строительные работы. Старший из дядьёв царевича — Иван Нарышкин — оказался горазд в добыче потребных товаров. Ведь и камень, и простецкое дерево стало в ту зиму в большой цене.

Пётр Алексеич почернел лицом, ибо с утра и дотемна занимался управлением. Ставил задачи, искал исполнителей, требовал отчеты. С каждым днём зима становилась всё холоднее, жизнь казалась всё более невыносимой, но московиты трудились всё слаженнее. Так что, когда лёд с рек сошёл — смог севастократор отправить в Темноводный дощаники и привезти мать с сестрой в добротный терем. Да и прочие его люди уже поселились в сносных избах.

Правда, к тому времени темноводское золото у севастократора всё повытекло. Снова тучи сгустились над большой деревней, которую пока представлял из себя Преображенск. А Пётр Алексеич снова закатал рукава. Теперь юный царевич взялся за своих ближников. Просил, умолял, торговался. Настрочил дарственные на земельные угодья и манил ими бояр и бояричей — в обмен на мзду. Шло туго, прямо скажем, но севастократор мог трудиться не только пряником. Вызвал к себе дядьку Мартемьяна и не выпускал «с гостей», покуда его людишки не принесли в терем всю роспись расходов на Преображенскую сотню. Взял, сличил с расходными книгами и выявил нерасходных шесть сотен рублей! Вот тогда по терему полетели и кувшины с подсвечниками, и стулья! Сама царица кинулась к взбешенному сыну: сначала укоряла, что так к родичу сурово относится, опосля уже о пощаде молила. В общем, вытрясли с Мартемьяна деньги, и царевич, обрадовавшись, вызвал к себе уже генерала Гордона.

Тут не свезло: у командира Бутырского полка недоимков и на три полтины не нашлось (возможно, просто прятал хорошо). Но при дворе севастократора все вняли: царевич никого не пропустит. И опустошенная казна стала тихо и незаметно пополняться. Бояре и дворяне принялись наперегонки скупать у Петра дарственные на поместья, даже толком не зная, что им достанется. Царевич ценил такие подарки. Но велел окольничему дьяку вести список самых щедрых. Ибо уже понимал, откуда растут ноги у этой щедрости.

Олёша сам был свидетелем почти всех этих историй. Ибо, так уж вышло, что сам он редко выходил из севастократорова терема. И служил он в нём не по лекарской надобности. У царевича с царевной здоровье было — дай Бог каждому! Царица-вдова тоже больше охала, нежели от хворей страдала. Нет. Служил маленький никанский даос Хун Бяо при Петре Алексеиче личным советчиком.

Юный севастократор вызвал его на разговор прямо посреди стылого поля, которое еще только пыталось стать Преображенском.

«Зело сильно обидел ты меня, Олексий Лександрович, — с ходов начал царевич. — Лукавством своим затащил ты меня в эти края. А тут вместо молочных рек — река Черная… и людишки такие же. Грех на тебе, лекарь….».

И смолк надолго. Лик суровый, мрачный, а характер у Петра… ну да, как Сашко и писал: «энергия через край, страстей — полная душа». Обижался юный царевич легко, а на расправу был скор (коли то во власти его).

Но не сейчас.

«Я говорил про тебя с Тиммерманом… И Франц Фёдорович мне указал на то, что сам я не приметил. Под Албазиным это ты ведь всё спас. И крови не допустил, и черноруссов как-то образумил. Что ты им рёк?».

Олеша смущенно опустил глаза. Не про листки же дурновские ему сказывать!

«Ладнова, — махнул рукой Пётр Алексеич. — Главное, что ты не супротив меня лукавил. Помог, стало быть, власть мою здесь утвердить. Но сам видишь — её и дале утверждать потребно. Так что на Москву тебе возврата нет. Будешь моим советчиком!».

«На Москву возврата нет». Олёша скрыл улыбку. Да, ещё в Кремле было оговорено, что куропалат из Аптекарского приказа по исполнении дела должен был вернуться обратно. Только Хун Бяо знал, что не возвратится при любом раскладе. Он увозил с собой главную угрозу русскому престолу; так что с прочими болячками царю теперь придется справляться самому.