Вот тогда я и заметил среди окруживших стол вчерашних студентов её. Пламя во тьме, солнце на рассвете, звезду среди облаков. Она была здесь совершенно неуместна, она точно не училась с нами, но она здесь была.

И в её взгляде было волнение — в нашей дуэли она переживала и болела именно за меня. Она следила за каждым моим движением голубыми бездонными глазами.

Я не мог колебаться под этим взглядом. Я опрокинул колбу со смертоносным содержимым в рот, и вкус красного вина пробил меня насквозь.

Содрогаясь от обжигающей нутро боли, я увидел взгляд Козловича. Он мне подмигнул, и я вдруг понял, что умру с секунды на секунду, потому, что вся мощь эликсира гроссмейстеров обрушилась на меня.

А когда смертная тьма отступила, я оказался совсем другим человеком.

Я вспомнил взрыв яхты и миндальный привкус на губах. Вспомнил то, кем я был…

Я — лев. Лев бетонных джунглей. Я — корпоративное чудовище. Я стирал с лица земли целые страны и перемещал народы. Мои корабли, мои ракеты, самолеты, банки, дома, небоскребы, реакторы, порты и космодромы, всё моё…

А потом я понял, что она продолжает за мной следить. Моя тёмная звезда. Я, абсолютно не контролируя себя, бросил пустую колбу на пол, раздавил каблуком стекло в мелкие осколки и, резко приблизившись к ней, наклонился к изящному ушку и прошептал:

— Милостивая сударыня. Очаровательная. Великолепная. Сладкая моя. Жаждете ли вы пережить самую незабываемую ночь в вашей жизни?

Так, стоп. Это я, что ли, так говорю? Да что за дьявол в меня вселился⁈ Я бы в жизни не рискнул так подкатить.

А аромат от её волос какой! Сдохнуть можно! Ты понюхай! Понюхай! Оно того стоило!

А? Чего стоило?

Но больше всего меня поразили её слова. Ответ, какого никто бы и не смел ожидать в своём уме:

— Если кавалер дает слово…

Итак, на открывшейся фотографии был я. На той самой кровати, на которой я проснулся полчаса назад. Голый. Счастливый. Улыбающийся.

И не удивительно. Я был таковым, потому что рядом, в обнимку со мной, точно такая же — голая, счастливая и улыбающаяся, лежала двадцати лет от роду, Великая Княжна Русская, Польская, Горская, Поморская, Финская, Тобольская, Канадская, Гиперборейская, Атлантическая, Гвинейская, Аустралийская, Океанская и иных, и иных, наследница правящего Императорского дома семи континентов — Перова, Марина II Дмитриевна. Наследница, да.

Царевна блин. Великая Княжна правящего дома Второй Российской Империи, над которой никогда не заходит солнце.

В общем, я понял, что дяденька мой был всецело прав.

О, да. Я — вчерашний я — изрядно влип.

Я присел на корточки рядом с дядей, у двери квартиры в особняке, глядя на медленно растекающуюся лужу крови рядом с моим бывшим однокурсником напротив.

— Ну, и как ты теперь предложишь порешать эту нашу маленькую проблему? — произнес дядя. — Скоро Болотниковы сюда явятся и всех здесь зачистят. Есть идеи, что будем делать?

— Можешь мне поверить, дядя, — отозвался я, глядя на плакат с колониальной рекламой, обещающей новую жизнь в новом мире за океаном. — Идея у меня есть.

Я перечитал рекламный плакат на стене, затем некоторое время смотрел на пустую небольшую бутылку. Характерная красно-бело-чёрной этикетка с рюмкой, сочетающаяся с нашим фамильным гербом.

Алкоголь — для меня это действительно яд. И почти для всех яд, кроме полных аристократов, у которых некоторая, но не бесконечная устойчивость. И так уже больше трёх веков. По преданию, один из императоров Первой Империи, обладавших магией, сотворил что-то, изменившее действие ферментов у людей во всём мире.

Но только не у аристократов. Мой род — древний, крупнейший поставщик спиртных напитков в императорские палаты… Придворные виноделы. Правда, угасающий род. В отсутствие законного наследника всё семейное хозяйство пребывает в перманентном упадке.

Покидать столичный регион не хотелось, поэтому сперва я всё-таки попытался включить оптимизм.

— Может, она сохранит всё в тайне?

— Ага, щаз. Ты хоть представляешь, сколько за ней средств слежения? И элементали, и чисто технические средства. Блин, вы хоть предохранялись? — прищурился дядя.

— Не помню. А что, если это любовь? — мрачно озвучил я.

— Любовь? — не то усмехнулся, не то умилился дядя. — Любо-овь. Да уж конечно! Наш род, конечно, склоненн к романтике, но тебе уже не пятнадцать лет. А двадцать два. Поздновато уже о таких материях говорить всерьёз, не находишь? И даже если представим, что она вдруг в тебя влюбилась, ты же в курсе, что тебе не простят это?

— В курсе, — мрачно отозвался я.

— Даже если вдруг она скажет, что сделала добровольно, что это бунт против воли отца, что по своей воле…

— Соглашусь, — кивнул я и собрался с мыслями. — Не простят, дядя. Но не будем паниковать. Для начала давай-ка посмотрим, что у тебя в патронташе. У меня есть план.

Минут пять рассматривали его коллекцию, где я заприметил пару очень интересных пробирок.

Переспросил — мои предположения подтвердились, он рассказал, что есть. И тогда более-менее мы решили, что и в каком порядке будем применять.

— Ну, вот и славно. Тогда собирайся, времени нет. А я подлечусь пока…

— Точно подлечишься? — насторожился я.

— Да уж точно! Вот это вот выпью. Делать мне больше нечего, чтобы на тебя снова «Паралич» тратить, дорогой он…

Дядя вытащил маленькую колбу с алым содержимым и опрокинул в рот. Содрогнулся, скривился, по его плечам пробежала сине-зелёная вспышка, призыв элементаля состоялся, и в следующее мгновение ссадины на его лице, оставленные моими кулаками, побледнели, а потом и вовсе исчезли. Дядя сразу взбодрился, выпрямился. Хотя, похоже, пару ребер я ему-таки сломал…

— Ну, так-то лучше будет, — пробормотал дядя.

Некоторая часть вспышки распространилась и на меня — разбитые кулаки и ушибы конечностей у меня тоже мгновенно исцелились. Ну, спасибо и на этом.

Пока дядя лечился красненьким, я вытащил Семецкого из туалета, и перенес тело на его кровать. Сложил ему руки на груди. Встал над ним, задумался. Что я еще могу сделать? Кажется, у него мать и сестры остались. Сообщить им? Вот они обрадуются-то…

— Всё время этих Семецких убивают под горячую руку, — пробормотал дядя, доставая свой пистолет-пулемет из-за кровати и вставляя в него подобранный магазин. — Невезучий род.

Я угрюмо покосился на дядю, и он развивать мысль не стал. Вместо этого он спросил:

— Ты как? Готов уже? Идем.

— Я хочу его похоронить, — произнес я, глядя на тело Семецкого.

— Чего? — удивился дядя. — Ты же его терпеть не мог. Я же знаю. Нашел друга, блин.

— Он жил со мной рядом. Я за это в ответе, — упрямо ответил я.

— За что? — нахмурился дядя.

— За то, что он умер.

Дядя, поморщась, раздраженно покачал головой:

— Ты, племяш, слишком много на себя берешь. Не мы такие, жизнь заставляет. Ну да, я понимаю, ты молодой ещё. Порывистый. Неопытный. Повзрослеешь и сам все осознаешь.

Я едва не усмехнулся ему в лицо. Нашёл молодого.

— Я такой, какой есть, — сказал я упрямо. — Я хочу его похоронить.

Дядя вздохнул:

— Ну, может в этом и есть смысл. Пошли уже, я тут все подожгу за нами. «Красного петуха» выпущу. Не обеднеют. Полляма им за семестр, озверели вообще. Гори оно всё ясным пламенем. Подойдет тебе?

Огненное погребение? Я сам себе такое устроил совсем недавно… Я кивнул.

— Подойдет.

— Ну, вот и славно, — дядя удовлетворенно кивнул. — Пошли уже. Нет у нас больше времени.

Когда мы вышли, обо всём договорившись, на улице моросил мелкий, вонючий дождь. Впереди был небольшой двор, зелёный, с раскидистыми деревьями, через который шла дорожка к калитке.

Я поднял взгляд выше — мурашки пробежали по спине. Только тут я сложил воспоминания обоих моих половин и окончательно осознал и это — что реальность совсем другая. Это не просто прошлое — это альтернативное, другое прошлое.