— Держись, поворот будет тугим, —

она ощутила на виске его дыхание — чистое, холодное — и едва не закрыла глаза. Тело знало это дыхание. Оно помнило ледяной след пальца на щеке. В желании не было покорности — было узнавание. И страх. Рядом.

— Стоп, — сказала она шёпотом, неожиданно резко. — На миг.

Он замер. Не с досадой — с вниманием. Музыка продолжала катиться, но они стояли, как два камня посреди струи. Она вдохнула, выровняла сердце, и он… отступил на полладони. Вода разом стала просторней.

— Так лучше? — спросил.

— Так — по-моему, — молвила она. — Идём дальше.

Туман в зале начал сгущаться, как будто кто-то выжимал из воды молоко. С танцующих утопленниц сползли белые тени, они стали выше, тоньше, волосы их — длиннее. Русалки разом подняли руки — и воздух (или то, что здесь вместо него) заструился; над головами лёг дымчатый свод. Медузы убавили свет — стали как лампады при покойнике. И в этой полутьме их танец становился страннее, правдивее, опаснее.

— Что ты видишь, когда плывёшь в тумане? — спросил он почти домашним тоном, ловя её шаг.

— Свои страхи и чужие желания, — быстро ответила Арина. — И всё это — в твоих глазах.

— А я — вижу тебя, — сказал он. — Платье — как свет, глаза — как чёрная вода на глубине. И вижу, как твоё тело, упрямое, поёт мне без слов.

— Тело моё — моё, — тихо бросила она. — И песня — тоже.

— Эту осторожность я уважаю, — не спорил он, и это «уважаю» легло на кожу прохладно и ровно. — Но туман просит шага. Дай ему.

Он ускорил движение — лишь на волосок; теперь круги стали шире, и на одном из поворотов она оказалась у него к плечу ближе, чем хотела. Лёд его кожи прожёг тонкую ткань наряда. Внутри её — по поясу — поднялась волна — не воды — крови: тепло, близкое к жару; от этого тепла к пальцам потянулись дрожащие нити. Казалось, музыка слышит это и резонирует — жабьи барабаны ударяли чаще. Утопленницы плыли вокруг, и их волосы, как черные ленты, рисовали замкнутые круги. Русалки поймали взгляд Арины — и отпрянули, как если бы обожглись.

— Страшно? — спросил он без усмешки.

— И да, и нет, — честно. — Я не люблю, когда во мне кто-то копается.

— Я не копаюсь, — сказал он, ещё тише. — Я слушаю. Ты же сама велела — «слушать». Сейчас — слушаю. Твоё «да». Твоё «нет». Твоё «пока».

— «Пока» — крепче «да», — сказала она.

— Знаю, — и его рука, словно приняла это знание, стала легче, теплее — или это её кровь грела чужую ладонь?

Туман опустился ниже, и на миг, всего на один оборот, они будто остались одни. Зал, гости, свет — всё потонуло в молочной гуще. Было слышно только: её дыхание, его низкая, почти неслышная нота, сердечный удар — редкий, глухой — где-то под их ступнями. Он склонился ближе. Не коснулся. Его губы прошли в пол-ладони от её виска, и от этого почти-не-прикосновения у неё внутри сорвалась тончайшая струна.

— Ты умеешь бояться красиво, — прошептал.

— И отвечать — тоже, — ответила она, сбивая дрожь насмешкой. — Я не ломка.

— Не ломка, — согласился он. — Зато гибкая. И это — опасней. Для меня.

Он повёл её в последний круг. Движение стало струистым, почти невесомым: он направлял, она — вертела ось. На миг они совпали целиком — шаг, излом, оборот, дыхание. Это совпадение опьяняло, как крепкое питьё в раковине: быстро, обжигающе, представительно до стука в висках. Вот он — первый, настоящий прикас — не кожи к коже, не рукам к талии, а тем, что глубже: ритм к ритму.

— Стоп, — сказала вдруг Арина, не потому что страшно, а потому что таково было её слово, её закон.

Он остановился мгновенно. Туман расступился; зал, гости, огни вернулись на место, как вещи, переставленные на полку.

Меж их тел осталось мало воды. Он посмотрел ей в глаза — без дна, без хитрости. И впервые — не властно, а человечески — коротко кивнул:

— Воля твоя — закон.

Она медленно отступила на пол-шага. Напряжение, натянувшееся, как тетива, не исчезло; оно осталось житься между ними, как струя подо льдом. Теперь оно было уже не только страхом. Оно было желанием — тёмным, упорным, как корень, что прёт из камня.

— Довольно танца, — сказала Арина, и голос её был ровен. — Пир — пиром, а я — не игрушка.

— Не игрушка, — повторил он. — Добыча — да. — И улыбнулся — медленно, в упор, как улыбается зверь, который проголодался не до крови, а до игры. — Но добыча у меня — с правилами. Это занятно.

Русалки загудели — то ли от зависти, то ли от восхищения — непонятно. Кикиморы щёлкнули сухими пальцами: «Ай, горда!» Жабы ударили мерно: «кон-ца… пир-а…» Раки-писцы записали на мокрой доске один новый знак: «Танец. Слово «стоп» — действенно». Сом-камергер повёл усами круг: «видено».

Туман на сводах стал рушиться вниз белыми тряпками и… таять. Капли, скатившись по сетям, собирались в маленькие жемчужины и оставались висеть в узлах — память о пляске. Медузы прибавили света. Вода стала светлей, прохладней.

— Отдыхай, Арина, — сказал Водяной, уже не близко, с уступа. — Сегодня ты плясала по-своему. И это — правильно. Завтра — будем играть иначе.

— Завтра — не нынче, — отозвалась она, пробираясь к своей завесе. — До завтра надо дожить.

Он провёл взглядом — долгим, лежащим на коже, как тень от ветки. И в этом взгляде было всё: обещание, предостережение, желание, терпение. Его ладонь едва заметно шевельнулась — не зов, нет — признание её хода. Медленная, довольная улыбка — хищная, уверенная — легла на его губы, и подтёк по залу шёпот: «видали… слышали…».

Проходя мимо шеренги утопленниц, Арина поймала взгляд Лады. Та наклонилась, прошептала, едва шевельнув губами:

— Добро пляснула, девица. Не дала сожрать себя. Держи узду на его волнах. И помни: туман — не вечен. Рассеется — и всё станет видней.

— Видней — страшней, — подмигнула Арина хмуро.

— Зато честней, — Лада едва улыбнулась.

В светлице Арина остановилась у «окна». По ту сторону шёл неспешный полёт крупных рыб; одна из них, древняя осетрина, на миг задержалась — её тяжёлый бок блеснул, как серебро, и она ушла, оставив длинную, тихую воду. Арина приложила ладонь к упругой плёнке. Кожа под ладонью ещё помнила ледяной след его пальцев с прошлой встречи. Тело звенело, как струна, которую чуть тронули и оставили — слушать собственное дрожание.

— Не игрушка, — сказала она почти беззвучно. — Но и не камень. Живая.

Вода за «окном» лёгким кругом согласилась. Где-то, очень низко, в глубине, откликнулся глухой, редкий звук — как удар сердца омута: раз — и тишина. Это его терпение. Это её правило. Это их танец — начатый. И впереди — туманы, которые будут плясать, пока кто-то из них не скажет последнее «стоп» — или первое «иди».

Время в подводном царстве не ходит шагом, а тянется нитями. Арина научилась слышать, как эти нити звенят: медузы раздували свои купола — значит, «утро»; тускнели — значит, «ночь». Щучья стража сменяла уступы; раки-писцы строчили на мокрой доске новые знаки; угри-посыльные мелькали в швах, как черные ленточки — вести несут. Так минуло столько кругов света, что девушка перестала считать — будто в изголовье ее ложа кто-то перерезал веревочку, к которой были подвешены дни.

Неспокой лежал у Арины в груди — будто мелкий песок: не даст лечь, не даст вздохнуть полной грудью. Пир, танец — всё то было сетью. Она решила: хватит ей плясать по чужому. Надо самой найти тропу. И пошла — не ногами, умом — искать старые голоса. Тех, в ком вода уже остыла. С теми, кто помнит до него и дальше.

Дорогу показала Лада — утопленница с русой прядью. Не прямо, словом ровным, а намёком — как у нас на земле старые бабы крошки на пороге оставят, а что за ними — догадайся.

— Есть у нас ниша тихая, — молвила Лада, подбирая со стола мокрую нить. — Голосницы там. Перловицы-матки. В них — песни, да шепоты. Коли девка хитра и сердцем стойка — услышит и то, что поустанет слушать иной.

— Где искать? — просто спросила Арина.