Он появился из центрального прохода, и вода сама расступилась перед ним. Сегодня на нем был плащ из сгустившейся тьмы, в которой, как звезды в ночном небе, мерцали крошечные светящиеся организмы. Он подплыл к трону, но не сел, а повернулся к своему двору, и его взгляд был тяжел, как толща воды над головой.

— Слушайте! — его голос не был громким, но заполнил собой все пространство, заставив замереть даже пузырьки воздуха, поднимавшиеся со дна. — Вы знаете законы глубин. Сегодня вы увидите ту, что пришла сама. Ту, чей голос разбудил эту воду и заставил ее слушать.

Он обернулся к Арине и протянул руку, приглашая ее встать рядом. Его жест был властным, не допускающим отказа. Арина сделала шаг вперед, чувствуя на себе сотни взглядов.

— Моя новая жемчужина. Самая ценная в моей коллекции, — произнес он, и в его омутных глазах вспыхнул темный, собственнический огонь.

«Коллекция». Это слово ударило, как пощечина.

— Жемчуг держат в шкатулках, — сказала она так, чтобы слышал весь зал, ее голос прозвенел чисто и дерзко. — А я не для того, чтобы меня запирали.

По рядам кикимор пробежал тихий, сухой смешок, похожий на треск сучьев. Водяной чуть улыбнулся, но глаза его остались холодными.

— В моем мире нет шкатулок. Только безграничные течения, — ответил он, а затем, глядя ей прямо в глаза, приказал: — Спой для меня.

Это было не просьба. Это был приказ, брошенный ей в лицо перед всем его двором.

— Я пою, когда желает моя душа, — ответила Арина, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой, звенящий узел. — А не когда мне велят.

Зал замер. Даже вечное движение воды, казалось, остановилось. Его улыбка исчезла. Лицо стало похоже на гладкий речной камень.

— Ты в моем доме, Арина. И дышишь моим даром, — произнес он тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике.

И тут же она почувствовала это. Вода вокруг нее стала тяжелой, вязкой, как жидкий свинец. Она сжималась, выталкивая воздух из легких, обхватывая тело холодным, непреодолимым кольцом. Паника ударила в грудь ледяным кулаком. Она вскинула руки, пытаясь оттолкнуть невидимую стену, но лишь беспомощно загребла воду. Дыхание стало коротким, рваным, грудную клетку сдавило так, что перед глазами поплыли темные пятна.

— Прекрати! — выдохнула она, и слово вышло хриплым, жалким.

Давление ослабло, но не исчезло полностью. Он сделал шаг и оказался рядом. Так близко, что она чувствовала холод, исходящий от его кожи. Само его присутствие было почти физическим, оно давило, заставляло съежиться.

— Ты упряма, — прошептал он, и его голос был похож на шелест камыша в ночи. Он наклонился, и его прохладное дыхание коснулось ее уха, заставив кожу покрыться мурашками. — Очень упряма. Это мне нравится.

Он поднял руку и медленно, почти невесомо, положил пальцы ей на горло. Его прикосновение было не грубым, а изучающим, почти интимным. Прохладные, гладкие пальцы легли на кожу над яремной ямкой, ощущая, как под ними бьется жилка, как напрягаются мышцы от сдерживаемого крика.

— Здесь живет твой дар, — прошептал он, и его большой палец медленно, дразняще скользнул вверх по ее шее, к самой линии подбородка. — Такое сокровище. Неужели ты хочешь, чтобы оно молчало?

По ее телу пробежала дрожь, которая была наполовину страхом, а наполовину — чем-то иным, странным и запретным. Его близость, его тихий голос, его пальцы на ее горле — все это стирало границы, смешивая угрозу с болезненной нежностью.

— Я не буду петь по приказу, — прошептала она, но голос дрогнул, предательски выдавая ее смятение.

Он чуть сильнее сжал пальцы, не причиняя боли, но властно напоминая, в чьих руках она находится. Он чувствовал вибрацию ее слов, ее отчаянного упрямства. Он наклонился еще ниже, и его губы почти коснулись ее кожи.

— Спой, моя жемчужина, — его шепот стал глубоким, обволакивающим, проникающим под кожу, вызывая новую волну дрожи. — Спой, и мои ласки станут ласковым течением, что будет нежить тебя каждую ночь. Они будут скользить по твоему телу, как шелк, проникая в каждую складку, пробуждая то, о чем ты и не подозревала.

Он сделал паузу, и его палец нежно, почти лениво, обвел контур ее губ, заставив их приоткрыться в беззвучном вздохе.

— Но если ты будешь молчать… — его тон стал ниже, в нем появились стальные, гипнотические нотки, от которых по спине пробежал мороз. — Мои ласки станут сокрушающей бурей. Я буду сжимать тебя в своих объятиях так, что ты забудешь, как дышать, и будешь думать только обо мне. Я буду целовать тебя так, что ты будешь молить о пощаде, теряя себя в моих руках. Я заставлю тебя кричать, Арина. Но это будет не песня.

Ее сердце заколотилось, отдаваясь гулкими ударами в ушах. Это была самая откровенная, самая чувственная угроза, которую она когда-либо слышала. Он не обещал ей боли — он обещал ей всепоглощающее, сокрушительное наслаждение, от которого нельзя отказаться. Он предлагал ей выбор между нежностью и подчинением, между желанием и полным растворением в его воле.

Она смотрела в его темные глаза, и видела в них не только власть, но и голод. Настоящий, древний голод, который он собирался утолить ею. И самое страшное — часть ее хотела этого. Часть ее хотела узнать, какова на вкус эта буря. Часть ее хотела быть сломленной им.

— Я… — она сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту. Она должна была бороться. Должна была сказать «нет». Но слова застряли в горле, пойманные его пальцами.

Он чуть улыбнулся, видя смятение в ее глазах. Он победил. И он это знал.

— Я спою, — наконец выдохнула она. Но тут же, собрав остатки воли в кулак, добавила: — Но не для тебя. Я спою для этого места. Для воды, что дала мне приют. А ты… ты будешь просто слушать.

Он не стал спорить. Он медленно убрал руку от ее горла, но его взгляд продолжал ласкать ее, обещая, что их разговор еще не окончен и что он помнит каждое свое слово.

Арина закрыла глаза, отгоняя жар, вспыхнувший внизу живота. Она сделала глубокий вдох, наполняя легкие прохладной водой, и запела.

Это была песня не о свободе. Это была песня о границах. О том, как холодное прикосновение может обжигать. О том, как в самой глубокой тьме можно найти свой собственный свет, даже если он горит на краю пропасти. Голос ее лился, наполняя тронный зал, и даже щучья стража, казалось, замерла, слушая эту песню, в которой сплелись воедино вызов, страсть и обещание чего-то большего.

И он слушал. Неподвижно, как изваяние, он стоял и впитывал каждый звук, и в его бездонных глазах отражалась не только ее песня, но и она сама — его самая упрямая, самая желанная, самая драгоценная жемчужина.

Когда утопленницы-служанки оставили ее, Арина осталась стоять посреди своих новых покоев. Слово «покои» казалось и правильным, и лживым одновременно. Это была просторная светлица, вырезанная прямо в толще донного камня и дерева, но роскошь ее была холодной, чужой, как красота инея на мертвом листе.

Стены были отполированы до зеркального блеска; в одних местах это было гладкое, почти черное дерево затонувших дубов, в других — переливчатая мозаика из перламутра, сложенная так искусно, что казалось, стена дышит туманным светом. Потолок был высоким сводом, с которого свисали не люстры, а живые гирлянды светящихся водорослей, чьи тонкие нити медленно колыхались, отбрасывая на пол подвижные, призрачные узоры. Вместо ковров пол устилал толстый, упругий слой темно-зеленого мха, мягкого, как бархат, но холодного на ощупь.

В центре стояло ложе — огромное, вырезанное из цельного корневища, с высоким, изогнутым изголовьем, похожим на застывшую волну. Устлано оно было тем же мхом, только более светлого оттенка, и покрыто одеялом, сотканным из тончайших нитей ряски, — невесомым, но не греющим. Рядом — столик из плоского речного камня, на котором стоял кувшин из граненого, обточенного водой стекла и чаша из цельной перламутровой раковины.

Но самой поразительной и самой страшной деталью было «окно». Это была не дыра в стене, а огромная, почти во всю стену, туго натянутая прозрачная пленка, похожая на гигантский рыбий пузырь. Она не была неподвижной — она едва заметно дышала, колыхалась, и за ней простиралась безмолвная жизнь глубин. Вместо птиц мимо проплывали стайки серебристых рыб, вместо облаков медленно ползли тени огромных сомов. Это было окно в ее тюрьму, постоянное напоминание о том, где она находится.