— Не позову, — сказала она тихо — самой себе страшнее, чем ему. — Не хочу.

Голос её не дрогнул. Слова ушли в лунную воду — как камешек — и круги пошли — долгие, ровные.

Она и сама испугалась этой ясности. «Куда ж ты? — шепнула в ней старая Дуня. — А назад-то? А батюшка?» Но ясность стояла на своём. «Назад — в сеть. Здесь — вольный страх. Там — чужая забота. Я выбрала».

Он не усмехнулся, не вздохнул; только глаза его стали мягче — как омут в оттепель.

— Слышал, — сказал он. — И так и будет. Пошли домой.

Они нырнули. Луна осталась наверху — ломоть, забытый на столе, — и вода закрылась над головой матерчатым теплом. Снизу поднималась мягкая темнота омута, негромкая, как ночная молитва. И в этой темноте он вдруг притянул её к себе — не рывком — решительно. Прижал спиной к своей груди, обнял, как обнимают холодного путника, — чтобы согреть и сказать: «я рядом». Его руки легли на её талию, скользнули — медленно, на ширину ладони — ниже, к изгибам бёдер. Холод его кожи прошёл по ней, как первый иней по огородной траве, и тут же в ответ, изнутри, поднялось тепло — ровное, упругое. Она выдохнула — долго, с тихим, удивлённым «ах»; вода услышала, дрогнула — и стала мягче.

— Ты видела их, — шепнул он у самого уха, губами касаясь волос и кожи, — жалких, злых от слабости. Они никогда не смогут чувствовать тебя, как я. Они видят глаза и уста, а я — слышу, как поёт твоя кровь.

Его губы нашли её шею — там, где тонкая кожа натянута над пульсом. Поцелуй был солёный, как вода, и холодный — так, что от него вспыхивали под кожей крошечные огоньки. Он не торопился: коснулся — отступил; повторил — задержался на дыхание. Вода вокруг ответила на это движение — не валом, нет, тихими толчками, словно невидимые рыбьи хвосты резали толщу в том же ритме. Каждая волна шла ей навстречу и возвращалась, увлекая с собой остатки хмурых мыслей, припухлости обид, острых углов страхa.

Он держал её крепко, но не грудой камня — как упряжь, которую можно разрезать словом. Его ладони, холодные, внимательные, шли по линии её бёдер, будто рисуя на воде её силуэт, узнавая в нём каждую впадинку, каждый поворот. Его дыхание, прохладное, чистое, скользило под волосами, собиралось в ямке под ухом, и от этого дыхания к ключицам тянулись мурашки — горячие, как искры. Вода смыкалась и размыкалась на её коже: то обнимала плотнее, то отступала на ширину пальца, как если бы сама стихия танцевала с ней — «круг», «змей», «вихорь» — и всё это — по её дыханию.

— Можно? — спросил он очень тихо — туда, где в ней жила красная нитка.

Она не сказала «да» словом — слово слишком грубо для этой темноты. Она положила свою ладонь на его руку — ниже талии — и слегка надавила — «сюда». Это было её «можно».

Он шевельнулся — минимально, сдержанно; его ладонь стала увереннее, но всё ещё осторожной. Он не ломал границ — проверял их на прочность, как плотник проверяет новый мост: шаг — задержка — шаг. Его пальцы обрисовали её по ткани — затянули петлю у колен — отпустили — вернулись. Вода в такт стала пульсировать, будто под ними билось второе сердце — не его, не её, — общее, поднявшееся из самого омута. Арина тихо склонила голову, открывая шею, и не узнала свой голос — низкий, упрямо ласковый, как пламя в печи.

— Вот так, — шептал он, не правя, а подсказывая. — Дыши. Слушай. Скажи «стоп» — и всё стихнет.

«Стоп» не приходило. Приходило другое: тело, давно помнившее только бег и холод, вдруг вспомнило тепло — своё; вспомнило, как бывает, когда на тебя смотрят не как на «товар», а как на песню. Ноги стали тяжелыми и лёгкими разом; под ладонями его — кожа словно тоньше, каждая жилка — струной. Вода подхватывала эту струну и несла, как звук, — на пол-удар дальше, глубже.

Его поцелуи на шее опустились — чуть ниже — туда, где начисто сгорает разум, и вспыхивает простое «живая». Он не торопился. Он не метил зубами — оставлял солёные следы, едва заметные, тающие, и всё-таки — её. Это «его» не было кандалами — было чем-то древним, как помолвочное кольцо из простой меди: «я вижу». Вода встретила этот знак — закрыла над ним тонкую плёнку, как над запечатанной печатью: «слышано».

Арина обернулась — насколько позволяли руки — чуть, одной щекой коснулась его скулы. Холод обжёг — тепло ответило. В груди у неё поднялась волна — не крик — тонкий, тихий звук, как у новой скользящей ноты. И вода… подчинилась ей: пульс пошёл чаще, мягче; тьма не давила — держала. Он мог бы сделать шаг дальше — власть была — темнее, густее. Но она — не сказала «иди». И он — не переступил. Он держал её в том тонком месте, где дрожь — ещё не буря, где «да» — ещё не до конца, где хочется — и можно остановиться.

— Довольно, — прошептала она — не озябнув, — на вдохе, и губы её коснулись его ладони.

Он остановился в тот же миг. Вода послушно узялась и стала ровной, как поле после ветра. Он не отпрянул — просто ослабил объятья, оставив ладони на её талии, как если бы держал дорогую чашу. Губы его скользнули ещё раз — у самой ключицы — поцеловали — коротко, благодарно. И от этого короткого, почти целомудренного поцелуя её вспыхнуло сильнее, чем от сотни прикосновений прежде.

— Ты — моя вода, — шепнул он так, словно боялся вспугнуть то, что только что родилось. — Не как «вещь» — как «песня». Я слышу тебя. И хочу, чтоб ты слышала меня.

— Слышу, — ответила Арина и сама в эти слова вложила больше, чем хотела. Её голос был тёплым и хрипловатым, как воздух над печью. — Только знай: границы — мои.

— Держу, — кивнул он, и воды чертогов, где-то глубоко, тихо отозвались — раз, глухо, как Камень-Глас: «держим».

Они шли вниз медленно, как уходят со сцены, когда не хотят расплескать тишину. Внизу медузы снова разожгли свои купола; кикиморы, прижав палые ладони к щекам, делали вид, что их тут сроду не было; сом-камергер, не поворачивая головы, усами чертил круг «понято»; щучья стража не дышала. Лада, стоя у завесы, быстрым женским глазом измерила всё: её щеки, его плечи, их дыхание — и отвела взгляд, будто испугавшись собственной радости.

В светлице, у «окна», Арина прислонилась лбом к упругой плёнке. Луна наверху всё ещё была жирной, как свежий сыр. По воде шёл вдалеке костяной звон — люди собирали себя по кускам, по дворам. Она подумала: могла бы крикнуть. И не крикнула. И не хочет. И от этого внутри стало страшно — и спокойно.

Он остановился в проёме, не перешагивая порог — не смея. Взглянул — не хищно — как смотрят на реку ранним утром: «моя ли?»

— Ты дала мне много, — сказал тихо, без царской брани. — За одну ночь. И песню, и правду, и вот это. — Он кивнул туда, где соль ещё лежала на её шее, у ключицы. — Я… — он поискал слово и нашёл не своё — человеческое: — благодарен.

— Не привыкай, — усмехнулась она, но без ядра, — вода не любит одинакового.

— Не привыкаю, — согласился он. — Я помню узлы. — И, уже уходя: — Ты сказала «довольно». Я остановился. Скажешь «иди» — пойду. И когда скажешь «нет» — не возьму.

Она кивнула — коротко, как трогают под уздцы крепкого коня. И когда он ушёл, и вода легла, как всегда — ровно, — она опустилась на ложе и долго слушала, как отбивает новый размер её сердце. Оно пело. Не для него. Для неё. Но он — слышал. И вода — тоже. И это было искушение — быть услышанной кем-то, кто слышит целиком. Искушение такое, от которого не плачут по ночам — молчат и улыбаются в темноте.

В ту ночь он не пел свои древние жалобы. Он просто бродил по чертогам — дальше, чем обычно — и вода везде становилась тёплой на толщину пальца. Кикиморы шили вдвое быстрее. Русалки молчали — редкость. Осетрина считала удары медленней. Камень-Глас отозвался раз — низко — и стих. А в узле на её красной нитке, казалось, похолодало — не от угрозы — от важности. Её «можно» стало словом не только между ними. Оно стало частью закона воды. И у воды — долгая память.

Они возвращались под воду так, будто опускались не в озеро, а в глубокую, бархатную тишину. Луна ломалась сверху на осколки света, и каждый осколок растворялся в глубине, становясь мягким дыханием чертогов. Вода в этот раз приняла их без малейшего сопротивления — не как владыка гостей, а как дом своих. Для Арины это ощущалось, словно с плеч сняли невидимую тяжесть: звук мира стих, осталась только ровная пульсация — её сердце, и рядом — другая, редкая, глубокая, как каменный колокол, нота.