— Не держу узды, — заметил он мимоходом. — Пусть бегают. Иначе станут чудищами.

В торцевом зале, похожем на купель, стояли — не статуи — формы: каменные, гладкие, с выпуклыми животами и узкими плечами — берегини, древние женские образы воды. На их ладонях лежали крошечные завязанные узелки — чьи-то обещания. Некоторые узелки распались сами собой; некоторые держались крепко: в узле — долг.

— Ты их… — Арина не договорила.

— Я — храню, — спокойно. — Что принесут — держу. Что отзовет — отпускаю. Я не забираю обещаний. Я — в них живу.

Возвратившись к трону, она вдруг заметила то, чего не видела сначала: на боковой стене, как орнамент, шли мелкие крестики — не кресты, узоры от сетей, в которые, видно, попали когда-то рыбачьи песни. В узлах — бусины. Некоторые — гасли, некоторые — горели. Одну из них он коснулся — легонько — и по залу, как светлая нить, прошел знакомый девичий перелив. Арина не удержалась, сжала пальцы.

— Не надо, — попросила. — Не теперь.

Он отнял руку — послушно. Ей впервые явственно подумалось: он и правда держит слово. И это — опаснее всего.

— Усталость, — тихо констатировал камергер-сом, и его усы ощутимо шевельнули воду.

Арина подняла подбородок — как в ту минуту, когда гость с ножевыми губами велел «улыбнись». Это было другое — но принцип — тот же. Она не сядет, если не хочет сидеть. И не запоет, если решит молчать.

— Отведи гостью в покои, — велел Водяной не громко, но вода вокруг ответила хором — кротким, согласным, как в лесу отвечает подлесок верхушкам деревьев. К ней скользнули две утопленницы, и одна из кикимор гавкнула в ладонь — смехом.

Покои оказались нишей, отделенной полупрозрачной сетчатой завесой с вкраплениями жемчужин. Внутри — ложе из ровного сухого мха (да, под водой — сухого: вода тут была как воздух, а воздух — как вода), высокий изогнутый корень вместо спинки, медузья лампа в углу, мягкая, как сон. В «окне» — не стекло, а пленка, через которую виден был темный отрезок воды — и тень от большой рыбы, проходящей раз в час.

— Позови — если кто тронет, — сказала утопленница, губы не шевелились, но смысл дошел. — Нас — много. Но тебя — не тронем. Так сказано.

— Спасибо, — ответила Арина и чуть склонила голову — как женщине из дома. Привычка — не погибает.

Когда она осталась одна — не совсем: вода — всегда — кто-то, — она долго не ложилась. Стояла, держась за корень, и смотрела, как по «окну» проходит тень. В голове ее, словно гребни гребневиков, переливались линии мыслей: «дом», «власть», «воля», «пою», «молчу». Он властен — и это не раздражало так, как на берегу; он властен не над ней — над стихией. Он не груб — но его «пойдем» не спрашивает ни у кого совета. Он дал ей воздух — как дар и как рычаг. И показал — все. Даже то, что люди прячут от самих себя.

Она вспоминала: его рука — на ключице; пузырь — в горле; губы — не касались — воздух над шеей — да, касался. И по коже снова прошел слабый, глупый трепет — не от обиды — от того, что ты живая, и тебя читают, как книгу, не переворачивая страниц без спроса. Она улыбнулась своим мыслям — резким, правильным, хмельным — и наконец легла. Мох взял форму ее тела, как память.

Перед тем, как глаза закрылись, шевельнулся медузий свет. За завесой кто-то остановился — не вступая. Плечи — широкие, волосы — темные, как тина. Он не зашел. Не сказал. Лишь в зал летучей тенью пошел его звук — низкий, ровный, — и вода в нише стала теплой.

— Спи, — даже если этого слова не было, смысл был. — Здесь — тишина, в которой нет сети.

— Не закрывай двери, — отозвалась она, не открывая глаз. — Я — уйду, если захочу.

— Здесь — двери без засовов, — произнес он то ли ей, то ли воде. — Закон — твой.

Но глубоко, как корень — нить: она знала, что ухожу — не значит — кончаю. Ее воля — ее. Его глубина — его. И между ними — та тонкая, нужная обоим, струна, которую он дал ей услышать и которую она уже умела дергать.

Перед самым сном ей послышалось: где-то в другом зале жабья дружина отстукивает время пузырями; угри прокладывают дорожки для утренних вестей; раки переписывают подводный указ; русалки кистями волос вытирают стекла иллюминаторов; кикимора складывает в узелок чье-то забытое «обещаю»; болотник переворачивается на другой бок — для счета.

А над всем этим — дышит вода. И в ее дыхании — низкий звук Водяного Царя. И где-то — внутри — тихим ответом — ее собственный голос, не спетый еще, но уже знающий свой путь.

Подводное утро приходило не светом, а тихим движением. Медузы-фонари, висевшие под сводами, словно набрали в свои купола больше мягкого, жемчужного сияния. Вода в покоях Арины стала плотнее, словно вздохнула, и чуть теплее, как ладонь, приложенная к щеке. За сетчатой завесой, расшитой речным перламутром, шевельнулась тень.

— Госпожа, можно войти? — голос был тихим, как шелест песка на дне, лишенным человеческих интонаций, но не лишенным почтения.

— Входите, — ответила Арина, садясь на ложе из упругого, бархатистого мха, который за ночь принял форму ее тела.

Вошли три утопленницы в длинных белых рубахах. Их волосы, тяжелые и темные от воды, медленно плыли за ними призрачным шлейфом. На бледных, почти прозрачных запястьях тускло поблескивали тонкие браслеты из конского волоса — знак их вечной службы. Одна несла большой гребень, вырезанный из позвоночника какой-то крупной рыбы, другая — плоскую перламутровую раковину, до краев полную речного жемчуга, а третья держала в руках тонкий, как полумесяц, кокошник, сплетенный из тысяч крошечных радужных ракушек.

— Хозяин велел приготовить тебя, — сказала старшая, не поднимая своих глубоких, зеленых глаз. — Сегодня он представит тебя своему двору.

Слово «представит» прозвучало как «покажет». Арина почувствовала, как внутри все сжимается в холодный узел. Она была вещью, которую выставляют на обозрение.

— Хорошо, — ровно ответила она, заставляя себя расправить плечи. — Но косу мою не трогайте без моего разрешения. И лицо не закрывайте. Я хочу видеть все.

Служанки молча кивнули в знак согласия. Они работали с медленной, отточенной грацией, рожденной вечностью. Гребень скользил по ее волосам, не задев ни единого узелка; водорослевый настой с терпким запахом мяты и ивовой коры сделал пряди тяжелыми и блестящими, как мокрый шелк. Жемчужины — не идеально круглые, а живые, молочно-янтарные, каждая со своей историей — они вплетали в волосы, закрепляя их каплями застывшей соли, которая держала их, как крошечные застежки. Редкие болотные янтари и тусклые лунные камни легли искрами у висков.

Платье было создано не человеческими руками. Оно было соткано из чего-то неземного: тончайшей, выделанной до состояния шелка рыбьей кожи и водорослей, вываренных в ключевой воде до полупрозрачного серебристого молока. Оно не скрывало тело, а обтекало его, как вторая кожа, струясь и колыхаясь при малейшем движении, подчеркивая каждый изгиб. На плечи накинули короткий плащ из мягкого мха, который казался живым, а на шею опустили несколько нитей жемчуга. Они легли на ключицы ледяным поцелуем, напоминая о сути этого места. Кокошник сел на голову легко, не давя, а лишь венчая ее, словно лунный серп.

Когда все было готово, Арина взглянула на свое отражение в гладком обсидиановом камне, служившем зеркалом. Из его темной глубины на нее смотрела не купеческая дочь, а речная княжна, дикая и прекрасная. Но глаза у нее были свои. Упрямые и несломленные.

— Пойдем, — сказала старшая утопленница.

Тронный зал гудел напряженной тишиной. Вдоль стен, выложенных из почерневших обломков кораблей и могучих корневищ, стояли ровными рядами обитатели подводного царства. Бледные утопленницы со сложенными на груди руками, их лица были бесстрастными масками. Русалки, чьи волосы были похожи на живые водоросли, лениво перебирали свои хвосты, украшенные перламутром, и бросали на Арину оценивающие, завистливые взгляды. В тенях шуршали кикиморы, похожие на сухие коряги, с любопытными блестящими глазками, похожими на бусины. У самого трона, вырезанного из цельного ствола затонувшего дуба, застыла щучья стража — серебряные торпеды с безжалостными, немигающими глазами.