И кого только не узнали, и с кем только не переглянулись солнечные зайчики Блик и Блек с того дня, как появились на свет! Знакомились они всегда легко и быстро. Летят они, например, мимо сонного окна, стучат лучистым пальчиком в стекло, и окно тут же просыпается, начинает поблёскивать, а через минуту-другую раскрывается сияющему утру и свежему ветру. Или погладят кудрявую головку, и мальчик зажмурится и скажет: «Ой, солнышко». А зайчики не растеряются и ответят: «Да, это мы, а тебя как зовут?» Вот так и познакомились они с Алёшей, и с Настей, и с Илюшей, и с Варей, и ещё с другими детьми. А иногда у них получалось крепко-накрепко с кем-нибудь подружиться.

Например, они подружились с Лужей. В тот день, когда они в первый раз встретились с ней, погода стояла переменчивая. Сначала ненастная, с дождём и ветром, а вскоре спокойная, тихая и ласковая. Братики тогда пролетали над широким лугом. А слева, вдоль луга, тянулась ухабистая дорога. И что-то засветилось на ней, но тускло. А солнечные зайчики это заметили. Потому что их в первую очередь всегда занимало то, что блестит или горит. Река, зеркало, костёр или гладкий лёд. Блик и Блек совершили крутой поворот в воздухе в сторону дороги и увидели, что на ней слабо колышется, широко развалившись, большая Лужа. Подул ветер, и по Луже побежали крупные складки. Зайчикам вдруг очень захотелось покачаться на них: это с ними бывает, когда они видят, как что-нибудь блестящее качается или то, что крутится, ещё и блестит.

– Ой, – закричала сипло Лужа, – кто меня щекочет?! У меня же плохое настроение. Ой, ха-ха-ха. Немедленно перестаньте!

Но сама она уже дружелюбно охала и булькала от смеха.

– Это мы, – доверчиво откликнулись Блик и Блек, – солнечные зайчики. А вас как зовут?

– Меня? Да я просто большая Лужа. Я лежу здесь к досаде всех разинь и нерях, а также неосторожных чистюль. Меня терпеть не может вся округа, и всякий прохожий, и каждый второй проезжий норовит меня как-нибудь обидно обозвать.

– Вы знаете, – разговорилась Лужа, – что случилось сегодня утром с одной симпатичной девочкой, с той, которая дружит с сёстрами-ромашками и с семьёй васильков, вон тех, видите, справа от вас, на лугу? Она их поливает из маленькой леечки, когда долго не бывает дождя.

Девочка шла с мамой и увидела, что цветочки опустили головки.

– Мамочка, – просит девочка, – дай мне лейку, я пойду их полью.

А мама отвечает:

– Я лейку не взяла, недавно дождик прошёл. Это они от ветра к земле склонились.

Но девочка не слушается. Подбегает ко мне, чтобы зачерпнуть ладошками воду, и… Вы догадались? Не удерживается на скользком берегу. Не может ни за что зацепиться. Прямо сползает ко мне в объятья, в мою вязкую грязь. А на ней были такие красивые сандалии! С яркими пряжками в виде божьих коровок. И ещё белые носочки. И вот она стоит по щиколотку во мне и ревёт. А мама бегает вокруг и кричит. Потом схватила её под мышки и ну тянуть изо всех сил.

– Ах ты гадкая лужа! – возмущается. – Отдавай мою дочку!

А разве я виновата? Да я бы отдала без вопросов. Но вот когда она вздумала обзываться, мне стало так обидно, что я даже разозлилась. Потому что и мне было жалко красивых сандалий и белых носочков. Ну, чавкаю, получай свою непослушницу: взяла и стянула с неё сандалии. Тут мама вытащила дочку из лужи. Смотрит на её ножки и спрашивает:

– Где сандалии?

– Не зна-ю! – ревёт девочка и размазывает грязь по лицу обеими руками.

И вот надо же такому случиться: прямо к нам решительно приближается их папа. Подходит, лицо очень строгое.

– В чём дело? – грозно спрашивает у жены и дочери.

– Лужа!

Мама показывает на меня, как на пойманную преступницу. Понимаете? А за что? Я лежу и убежать не могу. Выходит, я нарочно отняла у их дочки новенькие сандалии, а также испачкала носки и платье, не говоря о лице, бантиках и косичках. Папа разглядывает меня так свирепо, что мне хочется сквозь землю просочиться, но я же лежу в яме, на мягком матрасе из вязкого ила, а под илом ещё непромокаемая глина. Куда деваться?

Папа пошёл за кочергой. Принёс. Ногу левую вперёд выставил, а правой потопал, каблуком в землю втёрся, чтобы твёрдо стоять. Шарит железкой по моему дну, и ворчит, и шипит, и тоже говорит такие обидные слова, вспоминать больно. А я ему отвечаю, как могу. Камень подсуну или за конец кочерги ухвачусь и медленно отпускаю, а потом – сразу отдам. И он тогда чуть с ног не валится. Измучился человек. Опять ушёл. Я лежу и гадаю, что он теперь придумает? Даже на жену и дочь не обращает внимания, такой сделался сердитый. А те сидят на травке и ждут. Девочка уже без носков и в маминых босоножках, всхлипывает и вздрагивает.

Вернулся с лопатой. Э-э! Осушать меня задумал. Начал рыть канавку в сторону луга. Я бы ему сказала: не трудись напрасно, таких, как я, только экскаватор возьмёт, я же не мелкая. Но он меня не услышит. А услышит, так ещё пуще разозлится. Ничего у него и не получилось. Черенок лопаты сломался, ветер с дождём налетел. Он поднял дочь на руки, и все они побежали домой.

Вот видите, какая у меня жизнь? Я счёт потеряла, сколько во мне велосипедистов увязло! Одного трактором вытаскивали. А ботинок, а туфель и сандалий сколько под водой осталось? Сколько рубашек и блузок я забрызгала и измазала; платков, расчёсок и всякой мелочи собрала? Да не нужны они мне! Пожалуйста, забирайте.

Лужа умолкла. Солнце опустилось за лес. Блик и Блек повздыхали вместе с бедняжкой, пожелали ей спокойной ночи и растаяли в бледно-розовом закатном свете. Ночь выдалась на удивление спокойной: никто не проезжал и не проходил по дороге. Бежала собака, учуяла воду, полакала немного и краем луга побежала дальше.

Утром раньше всех проснулась капля росы на листике клевера. Капля по утрам всегда улыбалась, потому что ей снился сон о тёплом дожде и весёлом ручье. Она осмотрелась и увидела вокруг себя колоски тимофеевки и сабельки мятлика, готовые тоже проснуться. Над ней, совсем близко, скользнул край большого влажного плаща – это туман уходил к лесу, чтобы прятаться днём в непроходимых чащах и сырых оврагах.

Проснулись и птицы и запели сначала несмело, пробуя голоса, а потом всё звонче: то перебивая друг друга, то выслушивая какого-нибудь одного певца. Они подлетали к Луже, садились у самой воды и вытягивали клювики, чтобы напиться. Первыми прилетели воробьи, большая шумная семья. За ними два или три жаворонка, затем четыре ласточки, а ещё пили воду несколько дроздов. Сколько и кого она поила, Лужа не запоминала, так как сама медленно пробуждалась от мирного и безмятежного сна: всё-таки на редкость тихая ночь обняла тогда деревню, дорогу и всю округу; никто не упал в темноте в воду, и колёса машин и велосипедов, и толстые и тонкие, как будто устали наконец ездить по кочкам и асфальту и все где-нибудь отдыхали. И даже бессонный ветер ни разу не пошевелился от заката до рассвета, а на заре улетел в другие края.

Смахнув с себя последнюю дремоту, чистая и гладкая, Лужа широко смотрела в небо. Она отражала его каждым своим уголком и рукавчиком. А на небе уже появились облака. Одно небольшое облако, пышное и кудрявое, задержалось над ней, словно узнало её. Лужа вся замерла от какого-то неясного и радостного предчувствия. Она лежала опрятная и праздничная, и такое голубое и светлое сияние восходило от неё вверх, что облако вдруг рассмеялось и совершенно ясно помахало ей своим локоном. Да-да, Лужа не сомневалась: кудрявое светло-сиреневое облако послало ей дружеский привет и тут же что-то сказало о ней розовому тоненькому облачку и ещё другому, самому лучшему, бело-золотистому. И они все втроём стали на неё смотреть, и кивали ей, и улыбались. А над ними проплывали другие облака, одни величавые, как корабли, а другие быстрые, как лодочки, но три разноцветных облака не спешили их догонять.