Увы, Лужа не могла ответить им так, чтобы облака заметили её ответ, – ей нечем было помахать им – и потому ей оставалось только вглядываться в высокую даль и впитывать небесную глубину. «Наверное, я ошибалась, – думала Лужа, – когда считала, что у меня на дне только ил, грязь и чужие ботинки. Ведь я иногда совсем не чувствую дна, как будто я в небе, и мне так легко… Я кто?»

И тут в чистую Лужу въехал, кашляя и рыча, оранжевый «Камаз», гружённый песком. Лужа как будто упала навзничь, забурлила под его колёсами, застонала и потемнела.

А солнечные зайчики Блик и Блек рассказали о бедной Луже своим родителям. «Она, – кричали братики взахлёб и наперебой, – никого не хочет огорчать, а на неё все ругаются. Она, может быть, была бы прозрачной и чистой, как скромный прудик в лесу, а ей пришлось родиться на дороге. В чём она виновата? Она мечтает…»

Блик и Блек не знали, вообще-то, о чём мечтает Лужа и чего она больше всего хочет. Им было её жалко. А родители их, Лучий и Лучитта, тоже огорчились и задумались, узнав о дорожной страдалице, которая всем мешает. Они помолчали, потом посоветовались друг с другом и решили позвать на помощь своих родственников-лучей с их детьми, солнечными зайчиками.

В полдень, когда солнце взошло на самую середину неба, высокие и стройные лучи и юркие зайчики прилетели на разбитую дорогу, что бежит между лугом и деревней. Они окружили Лужу кольцом, некоторые слегка прикасались к ней, иные просто ласково смотрели. И тут старший луч, самый яркий и красивый, по имени Гласий, произнёс неожиданные слова. Он сказал, что весь народ лучей, зайчиков и отражений собрался здесь, чтобы поблагодарить дорогую Лужу за терпение и службу. За то, что она мудро учит малышей и взрослых не зевать, а разбирать путь-дорогу; а ранним утром щедро поит разных птиц; и пока не начнут ездить машины, она даёт детям воду, чтобы они смогли поливать цветы на лугу. А главное, в неё смотрит солнце и в ней видит себя, в неё глядятся небо и облака и тоже себя узнают, и вообще всем известно, что она им, то есть нам, родная.

– Я? – растерялась Лужа. – Вам родная?

– Конечно! – воскликнул весь сверкающий народ. – Ты же блестишь и светишь!

От тёплых слов и любящих глаз Лужа растрогалась, перестала вспоминать обидные слова, которыми её ругали, но поняла, что сама была виновата, когда обижалась и вредничала. Ей вдруг так захотелось попросить у всех прощения, самой всем вернуть утонувшие в ней сандалии, гаечные ключи и монетки, мобильный телефон, и колечко с камушком, и всякие другие вещи, давно упавшие и забытые. Она доверчиво слушала, что говорили ей лучи и зайчики. И как будто превратилась в ребёнка, которого баюкают и целуют. Ей вспомнился тот день, когда она крохотной лужицей легла в канавку между ребристых рытвин, оставленных на дороге тяжёлым самосвалом. Лужа вспомнила себя маленькой, вся сжалась, как малышка в постельке. Мама или бабушка читают ребёнку сказку или напевают песенку, а малыш прикладывает ручку к ручке, подбирает ножки и весь собирается в комочек. Лужа закрыла глаза и с последним вздохом поднялась над землёй, оставив всю грязь досыхать на дороге.

Она поднималась всё выше, а Блик и Блек бережно поддерживали её справа и слева под лёгкие ручки, почти прозрачные. Земля скоро оказалась далеко внизу, но она видела на ней всё хорошо: вот дорога, очень близкая, до боли знакомая. А вот деревня, в которую въезжали машины. А вот – какой же он красивый весь от края до края! – многоцветный луг, колышущийся под ветром, как озеро. «А это же лес! – ахнула она. – Я и не знала, что он – не зелёный занавес, а целый густой народ деревьев.»

Но тут она услышала знакомую музыку, звучащую по-новому, отовсюду: вокруг неё зазвонили колокола. Она подняла глаза и чуть не воскликнула от страха и восторга: навстречу ей, волнуясь складками своих разноцветных одежд, летели знакомые ей облака. Приблизившись, они развернулись перед ней полукругом, и новенькая оказалась среди них, в центре.

Если бы она опомнилась, то пришла бы в ужас, представив себе, какая она безобразная перед этими чудесными созданиями. Но облака сразу же заговорили, вернее, они как-то странно запели, складно и воздушно:

– Мы давно вас ждём к себе, вы такая милая!

– Мы хотели вас принять, бедная красавица!

– Мы так счастливы сейчас, слов не хватит высказать!

– Но я же… – вспомнила она и покраснела. – Я всего-то…

– Вы? Прекрасная, смущённая, наша новая подруга: юное облако.

– Нет, я знаю, что очень грязная, а вы зачем-то смеётесь надо мной! Кто тогда вы сами?

– Мы – облака. Мы родились среди лесов, людей и вод. И нам казался свод небес – недостижимой высотой. Вот я, в сиреневом плаще, был малым прудиком в лесу.

– А я, – сказало розовое облако, – я помню бочку для дождя. Быть может, там мой дом родной.

– А вы? – еле вымолвило юное облако, взглянув на бело-золотистое, самое красивое.

– Я? – золотое облако улыбнулось, и во взоре его открылось что-то грустное. – Я был просто канавой, в которую падали зеваки и в которую сливали всё, что хотели. Но это было не всегда. Часто, особенно весной, – и облако нежно засветилось, – когда талые воды смывали с меня всю грязь, я становился рекой для бумажных и пластмассовых корабликов, и от меня не отходили мальчики и девочки. А зимой, замерзая, я становился ледовой дорожкой.

– Каждому есть что вспомнить, – как-то уже просто произнёс сиреневый и покачал кудрявой головой. Потупилось и розовое. А бело-золотой стал негромко напевать:

Тут он заметил Блика и Блека:

– Братики! Помогите сложить припев. Что вы недавно видели?

Зайчики задумались, потёрли лобики и хором спели:

Бело-золотой продолжил:

А припев он спел вместе с братьями:

Все облака, и ещё несколько приплывших тучек, слушали песню, и у всех навернулись слёзы. Слёзы засверкали на солнце и начали падать вниз. А солнечные зайчики Блик и Блек не смогли удержаться, чтобы не вспрыгнуть на две самые крупные капли-слезы. Они обхватили их своими ручками и ножками, плотно прижались к ним и полетели на траву и цветы. Капли, падая, превращались в струи дождя, а зайчики, обнимавшие их, вытягивались вместе с ними в тонкие лучи.

Да. Солнечные зайчики стали солнечными лучами. Теперь у них новые имена. Блика зовут Линий, а Блека – Ланий. Они легко ступают по земле и без труда касаются неба.

У меня есть знакомый мальчик, его зовут Тимофей, он фантазёр. Я не обзываюсь. Дело в том, что он начнёт что-нибудь рассказывать и даже чудно его слушать.

Вообще-то, может быть, и не фантазёр. Просто внимательный, как музыкант или художник.

Музыкант слушает, что вокруг шелестит, звенит, разговаривает. У него уши не совсем обыкновенные. Они очень чуткие, такие уши у косули, всё различают и помнят: как скороговоркой поёт железная решётка, если по ней провести палкой, или нервно дрожат стёкла в окне перед грозой, как тупо падают капли на карниз, или гудят в доме трубы ночью, как днём кто-то издалека зовёт маму в парке, а может, друга, который заблудился, или как чайник сначала бормочет и постанывает, а потом тихо булькает, а утром в октябре под ногами хрустит трава, и солнечный воздух пахнет прохладно и колко. И у музыканта эти шёпоты и крики, гулы и капели уже кружатся и перекликаются в голове, встречаются и расстаются, ему внезапно становится тесно в груди, и он подходит к пианино, поднимает блестящую крышку или берёт в руки маленькую флейту и сам начинает петь за всех, кого слушал.