Рей подпрыгивал рядом:

— А считать можно громко? Прямо очень?

— Нужно, — сказала я, — Иначе не засчитается.

Круг подозрительно оглядывали взрослые. Бабушка с Печи Итогов поджала губы:

— Эти ваши новые игры… Потом начнут думать, что без прыжков и год не наступит.

— Удобно, — тихо заметила Лина, появляясь с подносом, — если прыгнем, а год не наступит, — будет на кого жаловаться, — Она кивнула на меня.

Я предпочла сделать вид, что не слышала.

Когда окончательно стемнело, началась «официальная часть».

К Дереву Итогов выстроилась очередь с тонкими дощечками, плоскими плашками и листочками. Кто то нес сухие записи «урожай», «долги», «ссора с соседом», кто-то — аккуратно написанное «боялась» или «откладывал». Все это складывали в корзины, стоящие под деревом, а оттуда помощники несли их к Печи.

Я смотрела и чувствовала, как внутри шевелится свое: в мою печь я бы сейчас с радостью бросила «отчет к четвертому», «страх менять город» и «бокал шампанского, пара мандаринок — и спать». Но здесь чужая печь, чужие итоги.

— Если хочешь, можешь тоже написать, — тихо сказал Арден, вдруг оказавшись рядом, — Печь не делит людей на своих и чужих.

— Опасная мысль, — ответила я, — а вдруг я решу много чего у вас сжечь?

— Только то, что сама напишешь, — снисходительно напомнил он.

Я взяла узкую плашку, немного помялась и все-таки вывела: «Жить как-нибудь потом». Подумала секунду, добавила: «Боюсь начинать сначала».

Потом сама же отнесла в корзину. Постояла, посмотрела. Мне показалось, печь глухо рыкнула, когда мою запись бросили в нее вместе с сотнями других. Будто сказала: «Ладно, посмотрим».

А потом наступил мой звездный час.

Рей дернул меня за рукав:

— Можно уже прыгать? Они все пытаются разойтись к столам, а я сказал, что сначала надо считать!

Я оглянулась. Народ и правда начал растекаться по лавкам и столикам с едой. Дерево Итогов отработало, Печь отгрохотала, ароматы и музыка звали продолжать праздник.

— Так, — сказала я, — Детей ко мне. Взрослые… можете смотреть и делать вид, что вам не интересно.

Детей оказалось больше, чем я рассчитывала. Круг вокруг моего «циферблата» заполнился быстро, кто-то даже полез внутрь, хотя туда вообще-то надо будет прыгать.

— Правила простые, — громко объявила я, — Я сейчас начну считать. На каждый счет вы делаете шаг или прыжок вперед по кругу. На «двенадцать» орете что хотите. Кроме ругани. Понятно?

— А если упадем? — уточнил самый маленький.

— Значит, старый год подставил ножку, а новый помог подняться, — сказала я, — Все, по местам.

Я глубоко вдохнула.

— Раз!..

Дети дружно прыгнули. Снаружи кто-то усмехнулся.

— Два!..

На «четыре» к ним присоединились двое подростков, которые якобы «просто проходили мимо». На «семь» одна из торговок, смеясь, подтолкнула мужа: «иди уже, у тебя колени еще живые». На «девять» рядом со мной вдруг оказался Арден. Он, правда, не прыгал, но шагал по кругу с тем самым выражением «я сюда чисто пронаблюдать».

— Одиннадцать!..

Кто-то в толпе уже считал со мной вслух. Голоса сливались в странный хор.

— Двенадцать!..

Круг взорвался.

Кто-то завизжал «чтоб все были здоровы!», кто-то «без пожаров», кто-то вообще «чтоб Печь в этом году поменьше ела». Я расслышала невнятное «долой!» и «да здравствует!» Рей скандировал прямо мне в ухо «снега, снега, снега!», а потом, конечно, запнулся за чью-то ногу, рухнул, но вскочил и захохотал.

— Вот, — удовлетворенно сказала Лина, появляясь рядом со своим подносом, — Считаем, прыгаем, падаем, встаем. Очень похоже на жизнь. Одобряю.

Позднее, когда музыка стала громче, а огни — мягче, я на секунду отошла к краю площади.

Гирлянды из листьев светились, баночки со свечами потрескивали. На некоторых листьях, рядом со мной, тонкой каймой выступил иней. Совсем чуть-чуть, так, будто зима осторожно тронула край праздника и передумала заходить.

Люди смеялись, спорили, ругались, мирились, ели разнообразные вкусности и обсуждали прыжки по кругу.

Я вдруг очень ясно почувствовала: да, это другой праздник. Без курантов, без елки и мишуры. Но чувство «вот сейчас можно начать сначала» у людей одинаковое.

Позднее утро после Праздника Перемен пахло вчерашним дымом, травами и слегка пережаренным счастьем.

Я выползла во двор Лины как человек, который официально не пьет, но танцевал и прыгал за троих. В голове звенели вчерашние «одиннадцать, двенадцать», в ногах жило что-то слегка обиженное и тихо требовало возврата денег за адаптацию в новом мире.

Во дворе было странно тихо. Снега не было совсем, только пара подозрительных пятен в тени, как воспоминание о дворовой метели. Листья снова заполонили все кругом. На бочонке кто-то оставил кружку с остывшим отваром и нацепленным на ложку листком «заберу позже» без подписи.

Я заглянула на Площадь Семилистника.

Дерево Итогов стояло гордо. Гирлянды из листьев осели, свечи в банках догорели, стекло покрылось копотью. Мой «циферблат» наполовину размазан, наполовину затоптан, но цифры еще угадывались. Дети уже умудрились заново разметить его палками и играли в свою собственную версию «классиков».

Взрослые двигались медленно, но лица у них были какие то… легче. Люди спорили у лотков, смеялись, показывали руками «как вчера он прыгнул» и «как она орала на двенадцать». Слово «вчера» звучало не как «отделались», а как «смотрите, у нас получилось».

На краю площади, под навесом, стоял Верен. Аккуратный, выглаженный, даже после ночи праздника. Рядом помощник что-то записывал в тетрадочку, а сам лорд смотрел на лица.

Я видела, как он замечает: вот торговка, которая обычно обычно молчит и даже не торгуется, сегодня смеется и размахивает руками; вот старик, который никогда не ходил к Дереву, стоит и трет ладонь о ладонь, как будто хочет что то написать в следующем году.

Глаза Верена сузились, губы стали тонкой линией.

Рост энтузиазма в толпе явно попадал у него в графу «опасные явления».

Я осторожно спряталась обратно во двор. Не хотелось, чтобы меня прямо сейчас записали в статистику.

На кухне было тепло и тихо. Лина ругалась где-то в зале, посуда позвякивала в мойке, а у плиты стоял Арден.

Это уже само по себе было сюрпризом. Хранитель погоды, человек, который управляет сезонами, мешал что-то в небольшом котелке, как обычный кухонный маг.

От котелка пахло вином, корицей, сушеными ягодами и чем-то цитрусовым, хотя цитрусов я в Листвине пока не видела.

— Я не сплю и вы правда варите глинтвейн? — спросила я.

— Глинтвейн? — переспросил он.

— Горячее вино со специями. В моем мире его варят либо на Новый год, либо когда все слишком плохо, чтобы оставаться трезвым.

— Тогда сегодня повод двойной, — невозмутимо сказал он, — Сядь.

Я послушно села за стол. Дерево за окном отбрасывало полосатую тень, как зебру, которая скачет из осени в зиму и никак не добежит.

Арден разлил в кружки густой темный напиток, подвинул одну ко мне.

— Не боися, баланс от этого не пошатнется, — добавил он, — Это официально одобренный согревающий напиток.

Я отпила глоток. Горячо, терпко, сладко, с легкой кислой ноткой. Сразу стало понятно, что ноги у меня не болят, а вполне себе готовы жить дальше.

— Вы удивительный Хранитель, — сказала я, — Рисуете карты, закрываете зиму, варите глинтвейн. Есть что-то, чего вы не делаете?

Он посмотрел на меня мрачно и не счел нужным отвечать.

Мы посидели в молчании. Кухня шуршала себе потихоньку, из зала доносился неясный говор. Он был другой, не привычный будничный «про цены, которые вечно растут», а вот этот, с вчерашним «двенадцать» в основании.