И для Нового года. Если он все-таки, случайно или по ошибке, еще жив.

Я натянула пальто прямо поверх домашней футболки, сунула ноги в зимние ботинки, схватила фонарик и пакет с мусором — потому что раз уж все равно идти проверять щиток на площадке, заодно можно спуститься во двор и выбросить на помойку старый год в виде пустых упаковок от йогурта, пакетов от булочек и прочих яблочных огрызков.

В подъезде пахло чем-то жареным, кошками и слегка — надеждой: кто-то уже успел повесить мишуру на перила. Мишура тускло поблескивала в свете моего телефона.

— Если я сейчас навернусь на льду, — предупредила я вслух подъезд, — то официально предъявлю претензии вот этой вот мишуре. Она меня отвлекла. Учтите.

Подъезд ничего не ответил. Подъезды вообще редко вступают в дискуссии, для этого им, вероятно, нужна более веская причина.

Я спустилась на первый этаж, толкнула тяжелую дверь, и холод ударил в лицо так резко, что я на секунду зажмурилась. Зимний воздух был влажным, пах железом, снегом и чем-то еще — тем самым, из детства, когда ты выходишь во двор, а там уже слышны салюты из дальних дворов и бодрые шаги людей с пакетами подарков.

Двор встретил меня сумерками и привычной лотереей «лед или полет». Под ногами тянулась полоска темного асфальта, по краям — припорошенные сугробы и подозрительно блестящие пятна.

Я сделала осторожный шаг на крыльцо, потом еще один. Пакет с мусором шуршал в руке, как хрустальный магический шар на грани падения.

— Сегодня, — напомнила я себе и своей спине, — мы ведем себя аккуратно. Никаких подвигов. Никаких резких движений. Никаких…

Я посмотрела вниз, оценивая, как лучше поставить ногу, и на секунду отвлеклась: во дворе кто-то включил гирлянду на балконе, и разноцветные огоньки вспыхнули в темном воздухе, как маленький приватный фейерверк.

Что-то болезненно екнуло под ребрами. Вот оно, простое чудо: обычные лампочки на обычном проводе. Можно просто смотреть и верить, что зима — к лучшему, а Новый год — он и в мои тридцать все еще про надежду, а не про отчеты.

Я сделала еще шаг.

И очень вовремя подумала: «Интересно, если вселенная решит устроить мне какой-нибудь сюжетный поворот, он начнется с банального подскальзывания или хотя бы с чего-то более изящного?»

Ответ я получила очень быстро. Но сначала надо было все-таки сделать этот шаг.

Если бы мне кто нибудь заранее сказал, что моя судьба решит кардинально поменять курс в момент выноса мусора, я бы хотя бы надела нормальную шапку.

Но никто не озаботился тем, чтобы предупредить меня, и поэтому я просто сделала шаг.

Всего один, самый обычный, на ступеньку, которую видела тысячу раз. И в ту же секунду поняла две вещи.

Первая: этот блестящий кусочек у порога — не симпатичный надежный фрагмент асфальта, а аккуратная наледь, заботливо зашлифованная сотнями таких же идиотов, как я.

Вторая: я уже не стою.

Мир поехал. Одна нога уехала вперед, другая поскользнулась вслед, пакет с мусором дернулся в сторону, телефон с включенным фонариком описал красивую дугу, освещая весь подъезд так, будто я вышла с титрами «каскадер: Александра Снегирева».

Времени стало внезапно очень много.

Я успела подумать, что это было невероятно предсказуемо. Что я предупреждала подъезд. Что мишура на перилах выглядела максимально злорадно.

И что Новый год действительно собирается умереть именно так: в падении назад, с глухим ударом затылка о бетон. Ну или не Новый год, а одна отдельно взятая ду… не очень ловкая особа.

Удара не случилось.

Звук пропал первым. Вместо ожидаемого «бах» все вокруг стало мягким и вязким, как будто слишком много ваты напихали в уши. Свет телефона расползся полосами, превратился в размазанные пятна.

Я зависла.

В буквальном смысле. Тело все еще было в позе «сейчас с грохотом рухнем», но падение закончилось где то на полуслове. Воздух под спиной стал странным — холодным, но упругим, как будто меня поймала невидимая подушка.

«Так не бывает», — сказала привычка к здравому смыслу.

«Сиди тихо, сейчас будет трюк», — ответствовал внутренний режиссер.

Вокруг сгустился полумрак. Подъезд исчез так быстро, что мозг сначала решил: это просто темнота от того, что я закрыла глаза. Я попыталась их открыть и поняла, что они уже открыты.

Просто теперь не было ни стен, ни лестницы, ни тусклой лампочки над дверью. Было какое то странное, скользкое, пустое «между».

Не вода, не воздух. Как если бы тебя поместили внутрь зимнего дыхания — того самого, когда ты выдыхаешь в мороз, а пар еще висит в воздухе, не решаясь стать инеем. Все вокруг мерцало. Неярко, как забытая гирлянда в соседнем окне, которую забыли выключить на день.

Я все еще держала в руках пакет и телефон. Пакет жалобно шуршал, телефон перестал светить, но ощущался в пальцах вполне реальным. По крайней мере, что-то тут оставалось нормальным.

Лететь я не летела, падать не падала. Скорее зависла в очень неловкой паузе между «еще» и «уже».

«Так, Саша, спокойно, — сказала я себе, — Ты либо умерла, либо у тебя сотрясение, либо кто-то сверху решил, что твоя жизнь нуждается в редактуре жанра. В любом случае паника сейчас — не самая лучшая стратегия».

Где-то рядом протянулся звук. Тихий и удивительно земной: будто ветка царапнула стекло. Потом — еще один. Шуршание. Легкое, осеннее.

Снег.

Он появился ниоткуда — крохотная белая точка, медленно падающая перед моим носом. Настоящая снежинка, идеальная, с узором. Я видела ее ясно, хотя вокруг вроде бы было темно. Она кружилась медленно, как в замедленной съемке, и почему-то чуть светилась изнутри голубым.

За ней — вторая, третья.

И вдруг я поняла, что падают не только снежинки.

Желтые листья.

Они кружились вместе со снегом, перемешиваясь, иногда соприкасаясь в воздухе. Снежинка садилась на сухой кленовый край, таяла, оставляя прозрачные капли, но лист не темнел, не размокал, оставался таким же ярким и живым, словно его только что оторвали от ветки.

Белое падало на золотое, золотое — сквозь белое, и все это крутилось вокруг меня, как странная, абсолютно молчаливая вьюга.

Где-то совсем близко пробили часы.

Тот самый бой курантов из детства, когда ты срочно соображаешь, какое все-таки желание загадать из всех придуманных, и чувствуешь, что сейчас точно случится чудо, потому что взрослые так сказали.

Раз. Два. Три.

«Еще рано, — машинально подумала я, — До Нового года два дня».

Часы не спорили. Просто продолжали отсчитывать невидимые удары, и с каждым из них вокруг становилось… не то чтобы светлее, но отчетливее: листва — ярче, снег — холоднее, воздух — плотнее.

Где-то вдалеке мелькнуло небо. Не московское, не свинцово-серое, а странное — высокое, вымытое, синее настолько, что захотелось в него нырнуть.

Я попыталась вдохнуть глубже и вдруг поняла, что обратно меня уже не тянет. Ни вверх, ни назад, ни к подъезду с его кошачьими запахами и мишурой. Падение изменило направление.

Я больше не проваливалась из своего мира. Я… выныривала в какой-то другой.

Снизу пахнуло листвой. Не гнилью, не мокрым подтаявшим снегом из московских дворов, а сухим, теплым запахом настоящей осени. Так пахнет лес в начале октября, когда еще не промозгло, когда наступаешь ногой и слышишь звонкий хруст и теплое шуршание, а не чавканье.

Я опустила взгляд вниз и увидела, что там, где должна быть лестница, лежит ковром рыжее, золотистое, медное море листьев. Не асфальт, не снег, не бетон — настоящий лесной пол, мягкий, как подушка.

«Ну хоть не бетоном по затылку», — успела подумать я, и на этом разум решил, что с него достаточно.

Меня мягко отпустило. Мир дернулся, крутанулся, листья и снег сложились в одну размытую полосу, и я наконец-то по настоящему упала.

Не больно. Вовсе не так, как в реальности, где потом неделю болит все. Скорее как если бы тебя аккуратно уронили на огромный матрас из сухих листьев: сначала «ух», потом «ах», потом «я жива, кажется».