Меня вели вверх по улице, которая честно и долго поднималась к Замку Баланса. Замок торчал над городом высокой башней.

В Замке было прохладно. Не холодно, а так — воздух строгий, сдержанный, как главбух. Камень, высокий свод, запах металла и почему-то сена. Нас провели в высокий зал с окнами до пола. На стенах висели карты с цветными линиями и значками, на длинных столах стояли песочные часы, стеклянные сферы, какие-то приборы с вращающимися стрелками. Все это тихонько тикало, переливалось и будило во мне школьную травму от уроков физики.

Одни часы были странными: без нижней колбы. Песок в них медленно поднимался вверх, появляясь будто бы из пустоты, и светился бледным золотом.

— Не трогай, — предупредил Рин, заметив мой взгляд, — Это часы сезона.

Замечательно. У нас часы показывают время, у них — ход осени.

— Ждите здесь, — велела Элта и растворилась в дверях.

Я осталась посреди зала, как чемодан без хозяина. Снег на моем пальто к этому моменту растаял, оставив темные пятна. На полу никаких следов воды не было — камень сухой, будто сам по себе отталкивал влагу.

Ларин и Рин стояли у двери, будто вырезанные из инструкции по охране. Я переминалась с ноги на ногу и делала вид, что не трогаю никакие приборы взглядом, чтобы они случайно не взорвались.

Дверь в глубине скрипнула.

Вошел мужчина в темном сюртуке, без плаща, высокий, немного усталый. Просто вошел — и зал как будто собрался, встал по струнке.

Он прошел мимо песочных часов, мельком глянув на один из приборов, и стрелки на нем сами дернулись, подстраиваясь под его шаг. Остановился в нескольких шагах от меня.

Глаза у него были серые. Не ледяные, не «убью взглядом», а просто серые — внимательные, без права на лишние эмоции.

Хранитель, — отрапортовал Ларин, — Желтолесье. Снег. Чужая.

Мужчина кивнул.

— Имя, — сказал он.

— Александра, — ответила я. — Можно Саша. Фамилия Снегирева. И да, я уже знаю, что это звучит как насмешка.

Уголок его рта чуть дернулся.

— Арден, Хранитель погоды Листарии, — представился он, — Это Замок Баланса. Вы попали в зону, где зима закрыта. Сто лет как.

Он чуть повернулся, коснулся кончиками пальцев стеклянной сферы на ближайшем столе. Сфера изнутри покрылась инеем.

— Сфера реагирует только на холод. В Листарии холод исходит только от Печати зимы. Сегодня — он идет от вас.

— Девушке не повредит иногда немного прохлады во взгляде.

Но он пропустил мою шутку мимо ушей:

— Вы появились в Желтолесье в момент, когда там начался снег, — продолжил Арден, — В лесу, где его не должно быть. В городе снег по прежнему не идет. Пока.

Его «пока» прозвучало так неприятно, что у меня мурашки на спине решили порезвиться, но испугались и замерли до лучших времен.

— То есть вы думаете, что я… дырка в вашей системе безопасности? — уточнила я, — Приятно познакомиться.

Арден перевел взгляд на часы сезона. Песок в них тонкой струйкой все так же поднимался вверх.

— Я думаю, что вы аномалия, — сухо ответил он. — И что пока я не понял, что именно вы привнесли, вы представляете риск для баланса.

Я сделала вдох и попыталась с человеком фактов говорить фактами же:

— У нас зима тоже не подарок. Но без нее странно. Как будто картинку не дорисовали. Снег все равно пролезает — хотя бы в рекламу и гирлянды.

— Мы уже прожили без нее три поколения, — тихо ответил Арден, — И планируем продолжать. Потому я буду вынужден наблюдать за вами, Саша Снегирева. Как за источником возможного сбоя.

«Наблюдать» звучало безопасно. «Источник сбоя» — не очень.

Новый год умер третьего декабря, в луже грязного снега у моего подъезда.

Я это абсолютно ясно увидела утром, когда перепрыгивала через грязную жижу с торчащим из нее окурком и половинкой мандариновой шкурки. Вот он, официальный символ праздника: цитрус, соль и никотин. С наступающим, Саша, подпиши квитанцию за доставку счастья.

С тех пор я решила: в этом году не будет ничего. Никакой ёлки, никаких гирлянд, никаких «давай купим милых носочков с оленями, они поднимут тебе настроение». Мое настроение поднимать бесполезно — оно уже вон там, между окурком и тем, что было мандаринкой.

Разумеется, к двадцать девятому числу у меня дома стояла елка.

Небольшая, кривоватая, в ведре из-под строительной смеси, зато настоящая. Я тащила ее с рынка у метро, царапая щеку колючей веткой, ругалась сквозь зубы и одновременно ловила носом тот самый запах — смолы, хвои, детства, в котором еще было нормально верить, что один вечер в году может все исправить.

— Александра Сергеевна, вы уверены, что вам это надо? — спросила собственная спина, когда я, задыхаясь, дотащила елку до квартиры на четвертый без лифта. Не самый сложный квест для любительницы фитнеса, но я таковой никогда не притворялась.

Если честно, спина, конечно, промолчала, но хрустела она так выразительно, что я почти услышала продолжение: «Тебе тридцать, ты одна, у тебя отчет к пятому и ипотека. Может, хватит развешивать побрякушки и займешься делом?»

— Заткнись, — сказала я вслух спине, ипотеке и календарю разом, — Без тебя тошно.

Я воткнула елку в ведро, подперла стулом, чтобы не падала, шагнула назад и честно призналась себе: получилось красиво. Немножко бедно, немножко одиноко, но красиво.

На подоконнике уже лежала сетка с мандаринами, на столе — коробка с гирляндой, пережившей три переезда и одно расставание. Гирлянда мигала неровно, лампочки в ней вели себя как среднестатистические люди: половина еле теплилась, половина норовила выгореть раньше срока.

— Ну здравствуй, — вздохнула я, распутывая провод, — еще один год. Постараемся пережить, разбив не слишком много посуды.

За стенкой кто-то сверлил — потому что люди, способные сверлить двадцать девятого декабря вечером, вполне существуют, и я подозреваю, что это особый подвид. По лестнице в подъезде с грохотом кто-то протащил что-то тяжелое. Следом раздалось детское «Мам, а Дед Мороз существует?» — и в ответ вполне бодрый, но очень неразборчивый женский голос.

Телефон мигнул уведомлением: «Александра, не забудьте отчет к 4 января. Да, праздники, но вы же понимаете…»

Я понимала. К пятому, к четвертому — какая, в общем-то, разница? Понимания во мне было гораздо больше, чем снега за окном.

Впрочем, снег, кстати, имелся. Серый, обиженный, спрессованный в корку на тротуаре. Днем он старательно таял, ночью прихватывался тонкой корочкой, и город жил в режиме «угадай, где под ногами асфальт, а где каток, на котором ты завтра разобьешься, ну-ну, не переживай, это всего лишь коленка, а могли бы и ногу сломать — повезло».

Я посмотрела на елку, на телефон, на голые батареи под подоконником и вдруг очень ясно поняла: что-то в этой системе сломано. Не в мире вообще — я не настолько пафосна. В моей личной маленькой системе координат «зима — Новый год — счастье — смысл».

Зима была. Новый год приближался, как поезд без тормозов. А вот с двумя последними пунктами наблюдались технические трудности.

— Ладно, — сказала я елке, — Попробуем тебя все-таки зажечь.

И тут отключили свет.

Не на весь дом: только на моей лестничной клетке, что я узнала по резко потемневшей окружающей действительности и по очень красочному мату сверху. Сосед с пятого, тот самый подвид сверлящих, явно пострадал первым.

Квартира провалилась в тьму и промозглость декабрьского вечера. За окном лениво падали три снежинки на километр, на кухне пафосно страдая, умирал чайник, выпуская последний свист.

— Символично, — сказала я, — Очень тонкая режиссура.

Ванна была полна мокрого белья, раковина — немытой посуды, голова — чужих задач. И где-то там, между мандаринами и отчетом, мне нужно было найти место для самой себя.