Я лежала на спине, распластав руки, чувствуя, как что-то прохладное щекочет лицо. Пакет с мусором исчез где-то по дороге, телефон тоже, но пальцы все еще помнили их форму, как когда проснешься утром, а сон все еще не ушел.

В нос ударил еще один, совершенно новый запах: дым от костра и что-то травяное, пряное, немного сладкое. Огни города, подъезда, любые следы цивилизации пропали, словно их и не было. Где-то над головой тихо шумели ветви.

«Хорошо, — сказала я мысленно, потому что язык пока не очень подчинялся, — Это точно не больница. Не морг. Не подъезд. Значит, либо очень странный сон, либо…»

Мысль про «либо» я отложила. Даже для меня это было слишком.

Я медленно вдохнула, почувствовала, как холодный воздух обжигает горло, и открыла глаза широко, окончательно.

Прямо над мной, между переплетенных веток, висело небо. Чистое, глубокое, с тонкой, почти невидимой луной. На ветках — ни одного голого сучка: каждая ветка была усыпана желтыми листьями, не опавшими до конца, хотя подо мной лежал ковер из таких же.

И среди этой золотой россыпи, как ни в чем не бывало, кружились редкие белые хлопья. Снег падал в лес вечной осени, и это ощущалось одновременно как очень неправильное и завораживающе красивое.

Я сглотнула.

Где-то неподалеку треснула ветка. Кто-то спокойно, уверенно шел по листьям.

Шаги приближались спокойно, как у людей, которые точно знают, что в лесу не должно быть ни снега, ни странных женщин в зимних ботинках на босу ногу.

Я вжалась в листья и на секунду решила прикинуться трупом. Потом вспомнила, что трупы не шмыгают носом, и сдалась.

Между стволами показались фигуры. Плащи цвета сухой листвы, лица, оружие. Трое: один с луком, двое с копьями.

Ближайший остановился в паре шагов, посмотрел сверху вниз и вежливо, как на приеме у терапевта, констатировал:

— Живая.

— Пока да, — согласилась я, — но у вас достаточно высокий шанс это исправить.

Он протянул руку. Я ухватилась и позволила вытащить себя из листвы.

Лес был слишком правильным, слишком настоящим, чтобы быть результатом сотрясения мозга: золотые кроны, тяжелый запах сухой травы, белые хлопья снега, что кружились в воздухе и не таяли на листьях. И трое людей, которые вели себя так, будто снег в Желтолесье — плохой знак, а я в этом снегу — это знак еще хуже.

— Откуда ты упала, чужая? — спросил мужчина с луком.

— Официально — с крыльца подъезда, — честно призналась я, — Неформально — из московской слякоти. Не уверена, что это есть в вашем списке топонимов.

Они переглянулись. Молодой, светловолосый, хмыкнул:

— Не похоже ни на одну из соседних долин…

— Так, ладно, — вмешалась женщина в плаще. Крепкая, с темными волосами и серьгами в виде золотистых листиков. Копье в ее руке смотрелось вполне естественно, — Снег идет, из воздуха падают бабы в странных штанах — Желтолесье снова чудит. Это выше наших полномочий.

Она быстро оглядела меня:

— Обувь городская, не наша работа. Пальто странное. Штаны эти мужицкие… — она поморщилась, — Ладно. Живая — значит, забираем. Пусть Хранитель сам разбирается.

«Хранитель» прозвучало так, как у нас говорят «шеф», — не без уважения и с легкой ехидной радостью, что есть на кого спихнуть проблему.

— Звучит успокаивающе, — пробормотала я, — А если он не любит сюрпризы?

— Никто их не любит, — спокойно сообщил мужчина с луком, — Но снег в Желтолесье мы любим еще меньше.

Он кивнул за мою спину. Там, где я только что лежала, лиственная подстилка леса уже была покрыта тонким белым слоем.

— Мы патруль лесной стражи Листарии, — объяснил мужчина, — Меня зовут Ларин. Это Элта и Рин. Листвин недалеко, так что сейчас ведем тебя к Хранителю погоды.

— Саша, — автоматически представилась я, — Александра Сергеевна… Снегирева.

Они снова переглянулись.

— Снегирева, — медленно повторил Ларин, — И снег пошел. Содержательно.

Я вздохнула:

— Снегирь — это птичка такая, маленькая.

— В Листвине разберутся, — сухо сказала Элта, — что ты за птица.

Она развернулась к узкой тропе и бросила через плечо:

— Идти сможешь, пташка?

Пташка. Отлично. Новому миру понадобилось меньше пяти минут, чтобы выдать мне позывной.

Я поправила шарф и шагнула следом. Листья мягко шуршали под подошвами. Снег все так же медленно падал.

Впереди, за деревьями, мерцал теплый свет. Я втянула носом воздух. Пахло дымом, травой и чем-то новым, еще безымянным.

— Ну что, Саша Снегирева, — сказала я себе тихо, — Кажется, мы с Новым годом все-таки решили выжить. Посмотрим, сколько это будет нам стоить.

Какое-то время я надеялась, что это сон. Но этот сон и не думал заканчиваться. Рин, покосившись в сторону моих на босу ногу наспех надетых ботинок (предусмотрительность — мое второе имя, я в курсе), пробухтел что-то невнятное, покопался в небольшом рюкзаке, висевшем у него за плечами, и протянул мне серые, грубой вязки, зато безумно теплые носки. В носках выживать оказалось существенно веселее.

Тропа шла между стволами, аккуратно, как ненастоящая: ноги утопали в листве по щиколотки, а иногда и по колени, но корни словно прятались, чтобы никто не запнулся. На всем пути ни разу не встретилось ни луж, ни московской слякоти. Осень тут явно кто то курировал. Снег продолжал падать тихими хлопьями и делал вид, что ему тут можно. Верилось с трудом.

Я шагала между Ларином и Элтой, стараясь не отставать и не думать о том, что пару часов назад у меня были подъезд, мусор и очень понятная жизнь.

— У вас всегда так красиво? — спросила я, чтобы не молчать.

— В Желтолесье — да, — ответил Ларин, — В Листвине по-другому, но тоже терпимо. Сейчас там Праздник Перемен.

— Это что то вроде нашего Нового года? — уточнила я, — Итоги, еда, коллективное «все будет хорошо»?

Элта хмыкнула:

— Итоги, ярмарка, речи про стабильность. Люди любят слово «стабильно».

Стабильно. Мое любимое слово в разговоре с главбухом — повышения зарплаты стабильно не предвидится. Но вы не волнуйтесь, понижения — тоже.

— А зима в вашу стабильность не входит? — я поймала ладонью снежинку. Холод лег на кожу, как капелька любимых духов, — Вообще никогда?

Рин, который шел сбоку, фыркнул:

— Сто лет как не входит. И сто лет никто не чистит крыши и дорожки.

— Сто лет без зимы? — переспросила я, — Никаких сугробов, гололеда, снега по пояс? И детям даже некуда падать спиной и смотреть в небо?

Ларин посмотрел на меня укоризненно, будто я пожалела не о том:

— Зато не гибнут посевы, — спокойно объяснил он, — Не лопаются водопроводы. Никаких полгорода с кашлем каждую стужу. Зима у нас была. Потом было Запечатывание. Теперь — осень.

Слово «Запечатывание» повисло в воздухе с заглавной буквой в начале.

Я проглотила другие вопросы. Если тут есть человек, который отвечает за погоду, то спорить о климате логичнее с ним, а не с патрулем.

Лес постепенно редел. Между деревьев светлело, и постепенно земля под ногами пошла вниз. Мы остановились на краю склона.

Под нами лежал Листвин.

Город выглядел, как картинка из детской книги: островерхие крыши, узкие улицы, пара башенок, площади. На крышах и подоконниках — связки трав, ленты и вездесущие желтые листья. Свет в окнах был теплым, медовым.

И ни одного белого пятна.

Снег, что крутился над Желтолесьем, будто натыкался на невидимую стену. Казалось, по этой границе уже должна быть насыпана высокая бровка. Но нет — хлопья, долетая до границы склона, просто исчезали в воздухе. Над нами снег шел. Над городом — нет. Здесь — белое полотно. Там — желтый ковер листвы.

Рин снял перчатку, протянул руку вперед и провел ладонью сверху вниз:

— Чувствуешь? Тут граница. Дальше — зона Хранителя.

Воздух правда был другим. Плотнее, ровнее. Как если бы за этой невидимой линией дуло из гигантского кондиционера и была воткнута табличка «сюрпризы выгуливать запрещается».