Голос срывается, и я чувствую, как предательские слезы подступают к глазам. Сжимаю телефон так, что пальцы белеют.

— Ева, дыши, — его голос стальной. — Слушай меня внимательно. Я уехал на пару часов на ту самую встречу, ради которой сюда летел. Но я успел кое-что сделать. Я договорился с лучшим врачом-кардиологом в частной клинике на Сиреневом бульваре.

Я замираю. Клиника на Сиреневом… Это одно из самых дорогих и престижных медицинских учреждений в городе. Место, куда обычным людям просто не попасть.

— Всеволод, ты что… Там же запись на месяцы вперед, и цены там космические!

— Главный врач — мой бывший одноклассник, — парирует он, и в его голосе слышится легкая улыбка. — Я уже записал тебя и твою маму. На завтра. Полное обследование, с госпитализацией на три дня. Хотел тебе сказать при встрече.

У меня отвисает челюсть. Он за одни сутки сделал то, что было для меня недостижимо.

— Сейчас я позвоню сыну, — продолжает он, и его голос снова становится твердым, властным. — А ты поднимись к маме, успокой её. И сбрось мне адрес смской. Я буду у вас в течение получаса.

— Нет! — почти кричу я. — Не нужно приезжать. Для мамы будет шок, если она узнает, что я… что мы… Господи, она же с ума сойдет!

— Ева, — он произносит мое имя с таким терпением, будто объясняет что-то упрямому ребенку. — Я предстану перед ней как отец Артёма. Как человек, который хочет помочь и навести порядок в глупой ссоре своей семьи. И только. Не фантазируй лишнего и доверься мне.

В его тоне такая непоколебимая уверенность, что мои протесты тают, как снег на солнце. Он говорит так, будто может управлять реальностью. И, похоже, так оно и есть.

— Хорошо, — сдаюсь я. — Я… я сброшу адрес.

— Умница. Держись. Скоро буду.

Он кладет трубку. Я еще минут пять стою на улице, пытаясь привести в порядок дыхание и дрожащие руки. Вытираю ладонью набежавшие слезы, делаю глубокий вдох. Нужно быть сильной. Хотя бы сейчас.

Наконец, решаюсь зайти в подъезд. Поднимаюсь на первый этаж, и до меня доносятся приглушенные голоса из маминой квартиры. Замираю, прислушиваюсь.

— …надеюсь на вас, Нина Георгиевна, — это голос Артёма, сладкий, вкрадчивый, фальшивый до тошноты.

— Хорошо, Артёмчик, спасибо, что заехал, — слышен усталый, но уже более спокойный голос мамы. — Приходи еще. Я с ней обязательно поговорю.

Дверь захлопывается. Слышны тяжелые, недовольные шаги по лестничной клетке. И матерное бормотание, которое обрывается, когда он замечает меня на площадке.

Мы стоим друг напротив друга, как два кота перед дракой. Его лицо искажено злой гримасой.

— А, вот и блудная жена нашлась, — шипит он.

Прежде чем я успеваю что-то сказать или среагировать, он делает резкий рывок, хватает меня за плечи и с силой вжимает в холодную бетонную стену. Воздух с шумом вырывается из легких.

— Слушай сюда, стерва, — его лицо так близко, что я чувствую запах дорогого одеколона и дешевой злобы. — Тебе сегодня повезло. Очень повезло. Мой дорогой папочка почему-то удостоил меня звонком и велел немедленно приехать в офис.

— Как ты мог, Артём? — вырывается у меня, и мой голос звучит хрипло от ярости и нехватки воздуха. — Как ты можешь шантажировать меня больной женщиной? Ты — ничтожество, Артём! Ничтожество и подонок!

Он злобно усмехается, его пальцы впиваются мне в плечи почти до боли.

— А от тебя мне нужно всего ничего, дура. Побудь послушной и примерной женой еще три недели. Приходи сегодня на встречу с моими друзьями, улыбайся, лезь ко мне на шею. Сыграй свою роль. А там… посмотрим.

— Ни за что! Я не вернусь к тебе! Ни на три недели, ни на три дня!

— Странно, — его глаза сужаются, он изучает мое лицо с мерзким любопытством. — Странно, что вчера папа взял у тебя трубку. И странно, что сегодня он так вовремя позвонил мне. Нажаловалась ему, сучка? Или… — он фальшиво-сочувственно цокает языком. — Или ты теперь на него надеешься?

Я недовольно хмыкаю, отворачиваясь.

— О, я угадал! — он издает торжествующий звук. — Ну, дурочка, дурочка… Такие, как ты, моему отцу нужны на пару ночей, не более. Понравилась ты ему своей наивностью и растерянностью? Поздравляю. Только потом он раздавит тебя, как мошку. Ты ему не нужна. Понимаешь?

Он говорит эти слова с такой ядовитой убежденностью, что у меня по спине бегут мурашки.

— Если ты вчера ему там отсосала за деньги на лечение своей мамаши, — продолжает он, и его слова бьют, как ножом, — то знай, он с тебя потребует еще больше. Ты лечение своей мамки будешь отрабатывать своей дырой полжизни. А потом он найдет новую, молоденькую, и вышвырнет тебя из своего дома потасканную, без гроша в кармане. Не ты первая, не ты последняя.

Каждое его слово — это яд. Но самое страшное, что где-то в глубине души я сама этого боюсь.

— Я с тобой хоть и был нечестен, — его голос на секунду становится почти искренним, — но у тебя было всё. Дом, новые шмотки, поездки, деньги. И после развода я бы тебя ни с чем не оставил, я не сволочь. Но ты, сука, сама выбрала другой путь. Путь подстилки. Шлюхи.

Этого я уже не могу вынести. Я с силой отталкиваю его от себя, и он, не ожидая такого, отскакивает на шаг.

— Убирайся к чёрту! — рычу, сотрясаясь от ярости. — Убирайся и не смей больше подходить к моей маме!

Он смотрит на меня с нескрываемым презрением, поправляет рубашку.

— Как знаешь. Ты сама себя вгоняешь в могилу. Помни мои слова.

Разворачивается и спускается вниз, к своему пафосному автомобилю. Я стою, прислонившись к стене, и пытаюсь отдышаться. В ушах звенит, в глазах темно.

Собрав все остатки сил, я поднимаюсь к маминой квартире и открываю дверь своим ключом.

Мама сидит в кресле, бледная, с красными, заплаканными глазами. Увидев меня, она вздрагивает.

— Ну, наконец-то! — её голос дрожит от обиды и упрека. — Где ты пропадала? Артём тут был… Он такой расстроенный, бедный мальчик. Говорит, ты сама на него набросилась, оскорбляла, а он тебе весь год только и делал, что…

— Мам, хватит! — обрываю я её, и мой голос звучит резче, чем я хотела. Я не могу больше это слушать. — Хватит защищать его! Он — подонок! Он тебя обманывает! Он меня обманывал весь год!

— Что? Что ты несешь?

— Он женился на мне из-за спора. — выкрикиваю я, и слова вырываются наружу лавиной. — Слышишь? Он поспорил со своим другом Никитой, что одурачит меня! Ставка была — новая машина! Наша свадьба, наш брак — всё это был спектакль! А я для него — разменная монета, дурочка, которую он теперь хочет просто выбросить!

Мама смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Сначала в них непонимание, потом — ужас. Её лицо медленно теряет последние краски, становится землистым.

— Нет… — шепчет она. — Не может быть… Он же такой… хороший…

— Он не хороший! Он — лжец и манипулятор! И он сознательно сегодня тебе позвонил, чтобы довести тебя, чтобы через тебя давить на меня!

От этих слов, от всей этой чудовищной правды, что обрушилась на неё, мама закатывает глаза. Она издает тихий, хриплый звук, её рука с шумом хватается за грудь, за сердце.

— Ой… — вырывается у неё слабый стон. — Доча… сердце…

Её ноги подкашиваются, и она медленно, как подкошенная, начинает сползать по стене на пол.

— МАМА! — мой крик разрывает тишину квартиры. Я бросаюсь к ней, подхватываю, чувствуя, как её тело становится ватным и безжизненным. — Мама! Дыши! Дыши, пожалуйста!

Все происходит как в страшном, затянувшемся кошмаре, где я не участник, а лишь беспомощный зритель. Кричу, зову на помощь, голос сиплый, чужой. Пальцы трясутся так, что я с третьей попытки могу набрать номер скорой. Диспетчер говорит спокойные, выученные фразы, а я в это время пытаюсь подхватить маму, которая вся обмякла, стала невыносимо тяжелой. Её лицо серое, губы синеватые. Дышу ей в рот, как когда-то учили на курсах, но кажется, что воздух не проходит, застревает где-то в груди.

— Мама, мамочка, пожалуйста, держись, пожалуйста... — шепчу я, а сама чувствую, как по щекам текут слезы, соленые и бесконечные.