Я прекрасно понимала, кто стоял за этой его внезапной покладистостью. Всеволод. Он просто надавил. Причем так, что его ветреный сынок не посмел даже пискнуть.

Жалко ли мне его? Ловлю себя на этом вопросе, глядя на убегающие за окном деревья. Нет. Честно? Нет. Год вместе... Это ведь такой маленький срок. Год лжи, год притворства. Я сейчас, оглядываясь назад, даже не могу понять, любила ли я его вообще, или мне просто так хотелось верить в эту сказку, что я закрывала глаза на все тревожные звоночки. Нет, он не тот человек, по которому стоит горевать. Он предал. Унизил. И выбросил, как ненужную вещь. А потом просто струсил и сбежал, когда появилась реальная сила.

— О чем задумалась, девочка моя? — его низкий голос вырывает меня из размышлений.

Я поворачиваюсь к нему, встречаю его быстрый, оценивающий взгляд.

— Ни о чем важном, — улыбаюсь я.

Он накрывает своей ладонью мою руку, лежащую на коленях. И этого простого прикосновения достаточно, чтобы все темные мысли развеялись.

Мы подъезжаем к клинике. Та же роскошь, тот же безупречный сервис. Нас сразу проводят в кабинет к лечащему врачу мамы, тому самому Антону.

— Нина Георгиевна — образцовая пациентка, — говорит он, сияя. — Состояние стабилизировано полностью. Коронарография показала сужения, но не критические. Провели стентирование. Все прошло идеально. При должной лекарственной поддержке и соблюдении рекомендаций — прогноз самый благоприятный. Обещаем долгую и полноценную жизнь.

У меня снова перехватывает дыхание от облегчения. Слезы наворачиваются на глаза.

— Спасибо вам, — говорю я, и голос дрожит. — Огромное спасибо.

— Да, Антон, буду тебе обязан, — кивает Всеволод, пожимая руку врачу.

Выходим в холл, и через пару минут из лифта выходит... моя мама. Но это не та бледная, испуганная женщина, которая неделю назад сползла на пол в своей квартире. Она идет уверенной походкой, волосы уложены, на щеках румянец, в глазах — огонек, которого я не видела у нее годами.

— Мамуль! — бросаюсь к ней, обнимаю так, что аж захватывает дух. Пахнет от нее парфюмом и... жизнью. Просто жизнью.

— Доченька, — она смеется, гладя меня по спине. — Ну что ты, как маленькая. Всё хорошо. Представляешь, какие здесь врачи? Говорят, я теперь, при моих-то годах, до ста доживу, как минимум.

Она сияет. И вдруг ее взгляд падает на Всеволода, который стоит чуть поодаль, наблюдая за нашей сценой с той самой, немного загадочной улыбкой.

— А это... — мама замолкает, рассматривая его с нескрываемым любопытством. — Дочка, а это кто?

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, смущенно запинаясь. Но Всеволод опережает меня. Он делает два шага вперед, берет мамину руку с такой изысканной галантностью, будто она королева, и подносит ее к своим губам.

— Всеволод Аркадьевич, — говорит он, глядя ей прямо в глаза. — Будущий муж вашей дочери. Очень приятно, Нина Георгиевна.

Вокруг нас будто бы падает вакуум. Мама замирает с широко раскрытыми глазами, ее рука все еще лежит в его руке.

— Муж?! — выдыхает она, бледнея. — Ева! Ты что, с ума сошла? Ты же только от одного... а этот... Ты хоть подумала? Не пугай меня так, дочка!

— Мама, всё в порядке, — начинаю я, но Всеволод мягко, но властно перебивает.

— Нина Георгиевна, разрешите на минутку? — он жестом приглашает ее отойти в сторону.

Он бросает на меня взгляд, полный такой непоколебимой уверенности, что все мои тревоги растворяются. «Доверься мне», — словно говорят его глаза.

Я киваю и остаюсь стоять, наблюдая, как он уводит мою маму к огромному панорамному окну. Он что-то говорит ей, тихо, спокойно. Я не слышу слов, но вижу, как меняется выражение ее лица. Сначала она хмурится, скрещивает руки на груди, слушая его. Потом что-то переспрашивает. Потом... потом она вдруг смеется. Негромко, но искренне. И кивает. И вот они уже обнимаются, как старые друзья, и мама что-то оживленно ему рассказывает, размахивая руками.

Они возвращаются ко мне. Мама подходит вплотную, обнимает меня и шепчет на ухо так, чтобы только я слышала:

— Дочка, да ты молодец! Хорошего мужчину нашла. — Она отстраняется, смотрит на меня сияющими глазами и добавляет еще тише: — И внуков поскорее, а? Я теперь, с моим-то новым сердцем, за троих нянчить смогу!

Я хочу провалиться сквозь землю от стыда и счастья одновременно, чувствуя, как заливаются краской щеки.

Всеволод, тем временем, куда-то исчез и возвращается с еще одним букетом. На этот раз — из алых, пламенных роз. Он с легким поклоном вручает его маме.

— Нина Георгиевна, позвольте и вас поздравить с возвращением к жизни.

Мама берет розы, прижимает их к груди, и кажется, вот-вот расплачется от счастья.

Мы выходим из клиники, садимся в машину. Мама на заднем сиденье, без умолку болтает, рассказывая о врачах, о больнице.

Я откидываюсь на подголовник, смотрю в окно на вечерний город, залитый огнями. В сердце — непривычный, хрупкий, но такой желанный покой.

И тут его рука снова находит мою. Крепко сжимает. Тепло от его ладони растекается по всему телу, согревая изнутри.

Я поворачиваюсь к нему, встречаю его взгляд. В его темных глазах отражаются огни города и... мое собственное отражение. Маленькое, но четкое.

И я понимаю. По-настоящему понимаю. Всё. Всё плохое позади. Моя жизнь... она определенно, бесповоротно и по-настоящему налаживается.

Год спустя.

Солнце. Его тёплые лучи разливаются по всей комнате, играют бликами на белоснежных стенах и на моих волосах. Сижу на мягком диване, укутавшись в столь же белоснежный халатик, и кормлю нашу маленькую Софию. За большими панорамными окнами плещется лазурное море, а легкий тюль на ветру вздымается, словно парус. Воздух напоен соленым бризом и сладким ароматом олеандра.

— Вот так, моя хорошая, кушай, расти большая и сильная, — нашёптываю я дочке, глядя, как ее щёчки напряженно двигаются.

— А здесь, кто у нас проснулся, — голос моей мамы, бодрый и радостный, доносится со стороны люльки.

Поворачиваю голову и не могу сдержать улыбки. Мама, загорелая и помолодевшая лет на десять, бережно достает из кружевной люльки нашего Марка и, убаюкивая, подходит ко мне.

— Когда я просила у тебя внуков, я, конечно, надеялась на одного, — смеется она, и в ее глазах искрится безудержное счастье. — Но, чтобы сразу двое... Доченька, ты всегда знала, как меня удивить!

Я бережно передаю ей уже наевшуюся и начинающую засыпать Софию, а сама принимаю из ее рук Марка. Он тут же с жадностью припадает к груди. Мама садится рядом, качая на руках Софу, и мы молча сидим в этой идеальной тишине, нарушаемой лишь плеском волн и тихим посапыванием детей.

Мысли сами уплывают в прошлое. Год... Целый год. Он пролетел как один миг, насыщенный и яркий. Уже через месяц после выписки мамы из клиники я окончательно развелась с Артёмом. Та встреча в ЗАГСе была странной. Он был молчалив, бледен и избегал моего взгляда. Просто подписал бумаги, кивнул на прощание и ушел. Что стало с его жизнью, где он сейчас — не знаю. И, честно, не хочу знать. Эта глава была закрыта навсегда.

А потом был отпуск. Сева увез меня на юг Франции. Те самые места, о которых я когда-то только мечтала. Неаполитанские заливы, лавандовые поля Прованса, узкие улочки старых городов. И бесконечные ночи... Страстные, жаркие, наполненные таким накалом страсти, что голова шла кругом. Именно там, на берегу моря, под шум прибоя и крики чаек, он опустился на одно колено, достал кольцо с изумрудом, окруженным бриллиантами, и спросил, стану ли я его женой. Мое «да» потонуло в его поцелуе.

Вернувшись домой, я узнала, что наш отпуск прошел не зря. Тест показал две полоски. Через три месяца мы с мамой, собрав не так уж много вещей, окончательно переехали сюда, на Лазурный Берег. Свадьбу сыграли здесь же, в маленькой часовне с видом на море. А еще через несколько месяцев на свет появились наши двойняшки — Марк и София.