Ледяная волна чистого, животного страха накатывает на меня, смывая всё остальное. Нет. Нет, нет, нет! Только не это. Только не мама.

— Мамуль, — перебиваю я её, и мой голос звучит резко, почти по-командирски. — Слушай меня внимательно. Всё будет хорошо. Ты слышишь меня? Всё будет хорошо. Запись в клинику не отменена.

— Как не отменена? — всхлипывает она, и в её голосе сквозит слабая, испуганная надежда. — Он же сказал…

— Он выдумывает. Я записала тебя на обследование в среду, ровно в шесть к нашему врачу. Я сама всё оплачу.

Наступает короткая пауза.

— Как оплатишь? — её голос становится тише, растеряннее. — У тебя же таких денег нет… Ты же говорила…

И тут в голове проносится, яркой и соблазнительной, мысль о Всеволоде. Его спокойное, уверенное лицо. Его слова: «С матерью я помогу. Деньги выделю, найду лучшего врача». Но как, какими словами объяснить это маме? «Здравствуй, мама, я только что переспала со своим свёкром, отцом моего мужа, которого видела первый раз в жизни, и теперь он оплачивает твое лечение». Она не просто не поймет. Она не переживет такого удара. Её сердце не выдержит этого шока.

— Я… я копила, — лгу я, и мне до тошноты противен звук моего собственного голоса. Эта ложь обжигает мне губы. — Тайком откладывала с каждой зарплаты. Долгое время. Всё уже решено и оплачено. Твое обследование в среду, ты всё услышала правильно.

— Правда? — ее голос звучит чуть спокойней.

— Абсолютная правда. Я сейчас приеду, хорошо? Ложись, открой балкон, подыши свежим воздухом. И прими, пожалуйста, свои капли. Обязательно. Я уже выезжаю.

Вешаю трубку, и меня будто подменяют. Весь этот романтический, томный флер от роз и нежной записки мгновенно испаряется, словно его и не было. Остается только холодная, концентрированная, целиком захватывающая меня ярость. Ярость, которая придает мне сил.

Я пролистываю контакты и с силой нажимаю на имя «Артём». Он берет трубку почти сразу, будто только и ждал моего звонка, сидя с телефоном в руке.

— Ну что, зайка, передумала? Готова вернуться к своему законному супругу? — слышу его наглый, самодовольный, слащавый голос. Меня от него прямо-таки физически тошнит.

— Зачем ты позвонил моей маме? — шиплю я, сжимая телефон в руке так, что кажется, вот-вот треснет стекло. Мой голос низкий, злой, он даже мне самой кажется чужим. — Зачем ты впутал ее в это? Ты знаешь, в каком она состоянии! Ты хочешь, чтобы она оказалась в больнице с инфарктом? Ты сознательно подверг риску ее жизнь, мразь!

Он смеется. Этот противный, циничный смех, который теперь будет преследовать меня в кошмарах.

— Успокойся, дорогая. Всё можно исправить. Побудь примерной, послушной женушкой еще три недельки, до нашей «годовщины». Я тогда позвоню твоей мамаше, скажу, что это была мелкая, бытовая ссора, мы всё выяснили и живем душа в душу. Сыграешь свою роль как надо — и я тебя отпущу на все четыре стороны и даже полностью оплачу лечение в новой клинике для твоей маман. Поняла, дурочка?

Во рту пересыхает. Кажется, я могу его убить. Прямо сейчас, голыми руками.

— Ты просто подонок, — выдыхаю я. Больше слов нет. Они бесполезны против такой откровенной, неприкрытой подлости.

— А ты просто дура, которая не знает, где её место, — парирует он и бросает трубку.

Я стою посреди этой роскошной, чужой спальни, вся дрожа, как в лихорадке, от бессильной злости. Слезы подступают к горлу, но я их яростно сглатываю.

Надеяться на Всеволода? Сейчас, в этот момент, это кажется глупой, наивной детской фантазией. Я его почти не знаю. Мы провели вместе одну ночь. Горячую, страстную, незабываемую, но всего одну ночь. Может, я для него просто забавная игрушка на один раз? Забавная невестка, с которой можно просто переспать назло неудачливому сыну? Кто его знает, что творится в голове у этого мощного, властного мужчины. Нет, нужно действовать самой. Надеяться можно только на себя.

Быстро, на автомате, набираю номер бухгалтерии в школе, пока одеваюсь. Сбрасываю с себя следы вчерашнего «плена» — надеваю свои старые, потертые, но удобные джинсы, простой серый лонгслив, нахожу на дне чемодана белые кеды. Чувствую себя собой. Не той куклой в дурацком голубом платье, не ночной грешницей в шелках, а собой. Евой Александровной, учительницей французского.

— Алло, Марья Ивановна, здравствуйте, это Ева Александровна, — говорю я, зажимая телефон плечом и сгребая в сумку, кошелек и ключи.

— Ева Александровна, доброе утро! Что случилось?

— У меня к вам огромная, просто огромная просьба… — начинаю я, и голос чуть срывается. — Не могли бы вы выплатить мне аванс пораньше? Хотя бы часть. Прямо сегодня. У мамы… у мамы чрезвычайная ситуация, срочно нужно оплатить лечение. Очень-очень срочно.

На том конце провода — неловкое, тягостное молчание. Я представляю себе доброе, вечно озабоченное лицо Марьи Ивановны.

— Ева Александровна, милая, вы же сами знаете, у нас сейчас все средства, до копеечки, заморожены в строительстве нового спортзала. Фонд опустошен. Сами мы ничего решить не можем. Если директор лично разрешит… выдать вам из резерва… то, может быть… Но он сегодня только после обеда будет, на педсовете.

Отчаяние, тяжелое и липкое, как смола, сжимает мне горло. Перекрывает кислород.

— Поняла, — глухо говорю я. — Спасибо, что выслушали. Я… я попробую к нему обратиться.

Значит, план такой. Сначала — к маме. Успокоить, уговорить, несмотря на всю эту истерику, которую устроил Артём, лечь в клинику на обследование. Потом — прямиком в школу, караулить директора после педсовета. Упасть ему в ноги, если понадобится.

Выхожу из комнаты, пробегаю по пустому, тихому второму этажу. Внизу, в холле, меня ждет немолодая, строгая женщина в безупречной униформе.

— Ева Александровна, Всеволод Аркадьевич распорядился подать вам завтрак. В столовой или на террасе?

— Спасибо, я, к сожалению, не могу, — отвечаю я, стараясь улыбнуться. — Срочные дела.

Вызываю такси через приложение и выхожу на улицу. Свежий утренний воздух бодрит, но не проясняет мысли. Пока еду, смотрю в окно на мелькающие особняки и ухоженные газоны, но не вижу ничего. В голове — каша из обрывков фраз, образов, страхов. Мама, бледная, плачущая. Артём, с его наглой ухмылкой. Цифры в смс от врача. И он… Всеволод. Его записка, которую я судорожно засунула в карман джинсов, кажется то обжигающе горячей, то ледяной. «Ты под моей защитой». Красивые слова. Но где эта защита сейчас, когда мой манипулятивный муж терроризирует мою больную мать?

Таксист останавливается у знакомого пятиэтажного дома, панельного, серого. Мой старый мир. Расплачиваюсь, выхожу. И тут же моё сердце, которое и так колотилось как сумасшедшее, замирает, а потом проваливается куда-то глубоко, прямо в асфальт под ногами.

Возле самого подъезда, нахально заняв два парковочных места, стоит ярко-желтый, спортивный автомобиль. Машина моего мужа.

Он здесь. Он приехал к ней лично. Чтобы добить. Чтобы сыграть свою гнусную роль до конца.

Стою у подъезда, как вкопанная, и не могу заставить себя сделать шаг. Эта ярко-желтая машина давит на глаза, на мозг, на всё внутри. Что он ей сейчас говорит? Какие сладкие яды льет в её уши, в её больное, уставшее сердце? Руки трясутся, в горле стоит ком, и я уже почти-почти готова разреветься от бессилия и страха.

И тут телефон снова оживает у меня в ладони. Я вздрагиваю так, будто меня током ударило. На экране — «Всеволод». Сердце делает кувырок, застревая где-то между надеждой и новой паникой. Беру трубку.

— Алло? — мой голос срывается на шепот.

— Ева. — Его низкий, спокойный голос действует как удар таблетки валерьянки. — Экономка сказала, ты не стала завтракать и уехала. Что случилось? Всё в порядке?

— Нет, всё не в порядке, — быстро, почти тараторя, выдыхаю я. — Артём… он позвонил моей маме. С утра. Наговорил ей бог знает чего, она в истерике, в слезах. Я не могла просто сидеть и ждать. У неё сердце, она может… может не выдержать такого стресса! А теперь я подъехала к её дому, а он… его машина тут. Он уже здесь, наверное, приехал её добить, лично!