Всё как всегда, в общем. Раздобудь незнамо что, незнамо откуда, но в кратчайшие сроки. Обожаю наш бюрократический аппарат. Всё так тесно повязано на отсутствии логики, что это не перестаёт меня умилять.

К вечеру хоть волком вой. Тоска накрывает лютая. Хочу увидеть свою училку. Сам не замечаю, как заезжаю в её двор, паркуюсь у нужного подъезда и отсчитываю этажи.

Точно помню, что окна её кухни выходят во двор. И на седьмом этаже горит свет, вот только люстра совсем не похожа на Алёнкину. Значит, её окно по другую сторону от узких бойниц в подъезде. И оно чёрное.

Её нет дома? Или она действительно свалилась с гриппом? Всякое ведь случается. Порхала майской пчёлкой, а тут вдруг, нате, температура под сорок. Могла же с ней приключиться гнойная ангина?

Пробую дозвониться ещё раз. Включается механический женский голос. Недоступна.

А что, если подняться? Спросить, не нужны ли ей лекарства. Я всё-таки не посторонний человек. Если потребуется, могу и у кровати подежурить с горячим брусничным морсом наготове.

Ежели опять наткнусь на тотальный игнор, так и быть, махну рукой. Неприступные крепости брать — это, конечно, занятие захватывающее, но не в том случае, когда тебе ясно дают понять, что осада будет длиться годами.

Решаю навестить Белоснежку. Поднимаюсь на этаж, стучу в дверь. Тишина. Ни единого звука изнутри не доносится. Вспоминаю, что где-то по соседству живёт подруга Инна, та самая, с которой мы на днях вместе пили чай.

Думается, она живёт в этом же подъезде, потому что в тот вечер забежала к Алёнке в тоненьком халате и шлёпанцах на босу ногу. Может, поискать её среди жильцов?

Только обходить квартиры нет никакой надобности. Этажом ниже сталкиваюсь на лестнице с той самой Инной.

— Здрасьте, — лопочет она, слегка задыхаясь. — Вы от Алёнки? Нашасталась, наконец? А то целый день её караулю.

Останавливаюсь, хотя до этого летел по ступенькам.

— Её весь день не было дома? — уточняю с беспокойством.

— Ну да, — Инна плотнее запахивает фланелевый халат. — На днях взяла у меня фен, обещала вернуть и с концами. А он мне завтра позарез нужен! Пойду, навтыкаю ей по первое число! — она всплёскивает руками и продолжает подниматься.

Я всё никак не соображу, что за пакость ворочается в груди. Не то червячок сомнений, не то мохнатый комок страха. Не по себе от этих шевелений. Предчувствие дурного стискивает желудок стальным кулачищем.

Инна дёргает дверь. Тарабанит кулаком, с негодованием оглядывается на меня.

— Так она дома или нет, не пойму?! — восклицает гневно.

— Я не застал. Телефон тоже недоступен, — пытаюсь предупредить попытку дозвониться, когда соседка вынимает свой смартфон и зло тычет пальцем в кнопки. — Инна, ты не знаешь, у кого она может быть? Другая подруга, коллега...

— Да какая другая?! Мы с ней с детства не разлей вода. Ща, погодь! У меня же ключи её есть запасные.

Через пять минут мы входим в коридор и напару замираем. Зеркало в прихожей вдребезги. Пол усеян осколками разной величины. Особенно кривой и длинный кусок рядом с плинтусом перепачкан засохшей кровью.

В мозгу завывает сирена. Мне всё меньше нравится происходящее.

Стараясь не наступать на осколки, на цыпочках вышагиваю в гостиную. Комната вроде в порядке, а вот по центру кухни валяется стул. На спинке и ножках висят куцые полосы скотча. На линолеуме подсыхает кучка какой-то каши, а ближе к холодильнику виднеются пятна засохшего кетчупа. Или...

Никакой это не соус, понимаю с запозданием. Да и кашу никто не ронял. Эти бурые пятна, рассыпанные по полу, словно пригоршня монет, ни что иное как следы крови, а бурая масса — присохшие остатки рвотных масс.

Инна видит то же, что и я. И взвизгивает так, что я невольно подскакиваю.

— Это он! Батюшки святы! Снова явился, паразит!

И я начинаю догадываться, откуда на стуле взялись обрывки клейкой ленты.

Оглядываю стол. Вижу молоточек для отбивания мяса (вроде чистый), столовый нож с закруглённым лезвием, зачерствелый кусок хлеба с пластиком заветренной колбасы, надкусанный до середины. В раковине стоит стакан.

— Он — это Артём?

Имя всплывает в памяти с неожиданной чёткостью. Меня накрывает осознанием, что с моей Белоснежкой могла приключиться беда. Кровь на кухне и в прихожей... Неужели этот мерзавец посмел привязать её к стулу?!

Спальня разорена. При виде перевёрнутого матраса и искромсанных простыней бросает в дрожь. Замечаю у окна разодранную подушку, горку перьев на ковре у окна и рискую предположить, что здесь происходило какое-то зверство.

Инна верещит где-то вдали. Бегу на звук и нахожу её на пороге ванной комнаты. А в самой купальне в густо красной воде...

Натурально тянет схватиться за сердце. У меня ноги подкашиваются и диковинный бабский вопль подкатывает к горлу.

В воде Алёнка. Наготы почти не замечаю. Взгляд цепляется за аккуратные пальчики на ногах. Потом выхватываю торчащую с другого края голову. Лицо накрыто мокрой тряпицей, и мне под ней мерещится гримаса ужаса.

Впечатлительная соседка всё горланит. Я отодвигаю её с прохода, кое-как заставляю себя протиснуться внутрь, подаю коленями на коврик — конечности совсем не держат. И едва ли не с содроганием вылавливаю из окровавленной воды руку Белоснежки.

Мне важно нащупать пульс, хотя бы слабенький, потому что с мыслью, что она пострадала, я ещё могу мириться, но вот представить...

Алёнка резко садится. Орущих бабьих глоток становится две. Через мгновение визгунья позади меня смолкает и неподъёмным грузом валится на пол. Замертво. Покойники начинают множиться.

Э-э-э, вернее сказать, их нет вовсе. Через секунду Алёна срывает с лица маленькое полотенце, таращится на меня огромными глазами-блюдцами и захлопывает рот.

Тишина. Я судорожно икаю. Моя учительница повторяет вслед за мной.

— А ты чего тут? — спрашиваем мы хором.

— Купаюсь, — заторможено отвечает она.

— Тебя спасаю, — говорю в свою очередь.

— От чего?

— От утопления, кажись.

Мы замолкаем. Алёна переваривает мою версию, с интересом разглядывает мою вытянувшуюся от изумления рожу. И мы, не сговариваясь, всматриваемся в воду. Она понимает, что ничем не прикрыта. А я отказываюсь анализировать ситуацию. Точнее, не в силах этого сделать.

Давеча обряженный в кандалы и строгий ошейник гном Похабник обретает свободу. Пялится на свою Белоснежку, подмечает все детали, даже то, как съеживаются под водой её сосочки. И треугольник кожи...

Шоколадка приходит в себя первой. Выпрямляется, закутывается в душевую занавеску и орёт благим матом (не в смысле нецензурщины, а весьма естественно рвёт мне барабанные перепонки тональностью, которой позавидовал бы Фёдор Шаляпин).

— А ну брысь отсюда!

Кажется, ещё и ножкой топотит, потому что отчётливо слышу плеск воды.

Выметаюсь подобру-поздорову (помните ведь, как важно сберечь к Пасхе всю атрибутику?). Деликатно притворяю дверь. Тут же замечаю, что соседка Инна понемногу приходит в себя. Морщится, приподнимает голову, щурится на меня.

— Она того, да? — уточняет шёпотом.

— Ага, — киваю нервно и вытираю мокрые руки о джинсы, — сейчас выйдет и обоих нашинкует в лапшу.

— Выйдет? — Инна бледнеет, сгребает в кучу полноватые телеса и садится, потирая затылок. — Воскресла что ли? Как этот мужик с прессякой и мускулами в «Вороне»? В него из дробовика жахнули, а он поднялся и всех перемочил!

Ни слова не понимаю из этой ахинеи. Да и некогда. Дверь зловеще открывается, и в коридор выплывает Алёнушка в банном халате. Благоухает свежестью так, что у меня начинается обильное слюноотделение. Мокрые волосы, смотанные в небрежный пучок, и распаренная кожа — сливочно-розовая, как мороженое с капелькой клубники, — заставляют Похабника вытянуться в струнку. Он, то бишь я, готов к выполнению любых команд. Сидеть, лежать, молчать, отправиться спасать мир — любой каприз за обещание ласки.

— А ты чего здесь расселась? — упирает Алёна руки в бока. — И кто вас вообще впустил?