Кошусь на соседей и понимаю, что помимо поцелуев они заняты ещё и поиском удовольствия. Его рука у неё под юбкой, а она самозабвенно натирает его через штаны. Чмокающие звуки всё громче.

— Почему ты сказал, что будешь занят всю ночь, если на свидании всё пойдёт по плану? — Алёна вдруг резко разворачивается ко мне и негодует. — Я не из этих вот!

Она кривится, кивком головы указывая на парочку.

— Подумалось, а вдруг уболтаю тебя на прогулку под луной?

Она хмурится, скрещивает руки на груди, и я невольно зависаю в вырезе блузки.

— Не уболтаешь.

— Тогда придётся прислать тебе методички.

В фильме смолкает даже музыка, и мы ясно слышим охи и вздохи распалённой парочки.

— Ещё, детка, возьми его в руку. Да-а-а-а.

Алёна скрипит зубами, а я никак не соображу, её ханжество заставляет так реагировать или неуместное желание повторить всё то же самое, которое она глушит динамитом.

Проверить можно только одним способом. И я, как истинный камикадзе и первый враг своим яйцам, тянусь к её коленке. Накрываю ладонью ногу в капроне и чуть приподнимаю край юбки.

Белоснежка застывает, но позволяет мне двигаться вверх.

— Быстрее, Лёш, быстрее, — томно шепчет девица сбоку от нас. — Я сейчас кончу. Да-а-а-а, о-о-о-о-о, о-о-о-о-ох.

Алёна мечтает провалиться сквозь землю. Невидящим взглядом таращится на экран и ёрзает в кресле, но не отодвигается, а ловит мою ладонь в тиски своих бёдер и крепко сжимает.

Это либо «стоп», либо выдача карт-бланша. Думать и сомневаться некогда, поэтому я кладу свободную руку ей на плечи, устраиваю её затылок в сгибе локтя и целую. Опасно глубоко и несдержанно.

Поначалу она кажется холодной. Ноги так и не разжимает, языком ворочает еле-еле и почти совсем не дышит. Но потом её ладонь ложится мне на грудь, пальчики на пару миллиметров уходят вместе с тканью футболки под кожу, и Алёна распаляется. Обхватывает мой язык губами, втягивает в себя и ритмично посасывает. Это настолько охренительно, что мне становится не интересно просто касаться её бёдер. Вытаскиваю руку и требовательно накрываю грудь. Тискаю с жадностью, на какую способен лишь пещерный людь.

Она изгибается дугой и стонет мне в рот. Низко. Протяжно. Башню срывает к такой-то матери. Чувствую её руки в своих волосах и на торсе. Играется с прядями, жамкает мышцы, как и я, когда нащупываю через блузку и лифчик сосок и перекатываю между пальцами.

— Макс, Макс, стой, — внезапно отстраняется, жмётся ко мне щекой и пыхтит как носорожиха. — Не так быстро, пожалуйста. Не торопи. Мне... мне сложно.

А мне вообще край. Хочу её до красных пятен перед глазами. И плевать, где это произойдёт: на заднем ряду кинотеатра, в учительской или в супермаркете в очереди на кассу. У меня развивается одержимость этой женщиной.

И всё же сажу ублюдочного Похабника в клетку. Белоснежке по душе гном Паинька, вот его и будем выгуливать.

Целую её в висок, с разрывающейся душой (ладно, не душой, а кое-чем другим, более твёрдым и материальным) глажу мягкий холмик груди и откидываюсь на спинку кресла.

Парочка, что миловалась позади, теперь с укоризной смотрит на нас. Экие мы громкие, видите ли, мешаем им смотреть фильм. Лицемеры. Оба. Словили по оргазму, а мне даже с полпинка не обломилось, так и сидите молчком.

Из кинотеатра выходим под ниочёмную болтовню.

— Режиссёру вообще в голову не пришло, что зритель останется с ощущением, что посмотрел инструкцию по сборке шкафа, но без последней страницы? — гневно вопрошает Алёна.

— Зато с глубоким послевкусием, — спорю я, хотя больше думаю о её губах, чем о бесцельно потраченном времени. — И желанием включить что-нибудь со взрывами и погонями, чтобы вернуть веру в жизнь.

Она смеётся:

— В общем, серьёзность тут такая концентрированная, что можно разливать по флаконам и продавать как эликсир мудрости.

— Или как снотворное. Эффект тот же, — задумчиво парирую и гляжу вслед липкой парочке, которая жамкалась на одном с нами ряду.

Девушка поворачивается, подмигивает мне и говорит:

— Здравствуйте, Макс Владимирович.

Максом Владимировичем зовут меня только ученики, и хоть я в упор не узнаю барышню, невольно накрывает раздражением. Понятно, чего они на нас пялились. Не осуждали, всего лишь узнали меня.

Алёна, по всей видимости, проходит ту же мысленную цепочку, пихает меня кулаком в ребро и шепчет:

— Твои ученики, да?

— Да наплевать. Я тоже живой человек, знаешь ли.

А вот она себя таковой не считает. И вновь мы ловим волну ледяной отчуждённости. Пугливая училка тут же отстраняется, до машины почти бежит, в салоне обвязывается ремнём и надрывно молчит.

Мне хочется расспросить, кто втемяшил ей в голову все эти ветхие наветы. Шарахаться от мужиков, блюсти целибат чуть ли не до маразма, прятаться за слоями одежды. У неё ведь тьма комплексов. И ладно бы они никак не мешали жить.

Я один вижу, что внутри она совсем другая? Пылкая, страстная, пробивная. Стоит только вспомнить, как она бочку на меня катила в кабинете директора, когда с ходу поняла, что пришёл я отнюдь не с грандиозным проектом, а банально припёр к ней свои яй... В смысле, неподдельный интерес выказал. Дикая и ненасытная, но это ещё нужно проверить.

Запряталась в свою скорлупу, и никакими заклинаниями её оттуда не достанешь.

Советы от подвыпивших дам из учительской я вызубрил назубок, поэтому в этот раз слабины не даю. Никаких робких фразочек: «Позвольте проводить вас до квартиры, мадемуазель».

Обхожу «Ниссан», придерживаю дверцу для своей дамы, сгребаю в охапку и веду к подъезду.

— Чаем напоишь? — спрашиваю, пока поднимаемся в лифте. — В горле совсем пересохло.

Алёна затравленно смотрит на меня. Отрицательно качает головой.

— Нет, прости. Я очень устала, — а сама прячет подбородок в воротник пуховика так, что снаружи остаются только глаза. Брови скрываются под шапкой, даже носа почти не видать.

Тянет уточнить, почему налить кружку чая кажется ей таким энергозатратным занятием, только я не тупой. Она боится, что наброшусь с порога. Посрываю к хренам эти скучные тряпки, уложу на коврик и прямо в коридоре сделаю своей.

План неплохой. Только я ни разу не насильник. И кротких овечек стараюсь не обижать.

— Алён, это всего лишь чай. Без намёков и подтекста.

— Да я и не подумала... — торопится возразить, и эта поспешность выдаёт её с головой. Подумала, ещё как, и к тому же дофантазировала кучу смущающих деталей.

— Если ты вдруг не заметила, — склоняюсь и тихо признаюсь, глядя в глаза, — я адекватный. Без разрешения ничего не хапаю. Умею держать себя в руках.

Она выныривает из своей раковины (то есть пуховика) и добавляет смиренно:

— У меня только зелёный, будешь?

Руки у неё мелко подрагивают, когда возится с замком на двери. И дальше нервозность лишь усиливается. Раздевается как-то хаотично. Снимает унты, бросает шапку на полку и прямо в верхней одежде бежит на кухню, бросая мне через плечо:

— Проходи, чувствуй себя как дома. Ванная и туалет справа, если тебе вдруг надо...

Обрывает себя на полуслове и скрывается из виду. Гремит посуда. Шумит вода. С шипением оживает чайник. Алёна сайгаком скачет в прихожую, срывает с себя пуховик и улепётывает обратно. Снова шебуршит чем-то.

К моему появлению стол ломится от нехитрых закусок. Пара бутербродов, сырная нарезка, соленья какие-то, крекер, вазочка с конфетами. Сама хозяйка стоит на стуле и что-то ищет на верхней крышке посудного шкафа. Дотянуться ей сложно, поэтому она привстаёт на носочки, выпячивает прехорошенькую попку и... Всё. Меня замыкает. Глазею на её ножки и замечаю полоску молочной кожи, что оголилась в промежутке между поясом юбки и краем задравшейся блузки.

Придётся мыть пол. Сейчас всё залью тут слюной.

— Тебе помочь? — сиплю, потому что брюки пора носить посвободнее.

Она вздрагивает, неловко наступает на край сиденья. Стул накреняется, и эта вкуснючая девица летит прямо в мои объятия. Повисает на шее.