— Ладно, — сказал Дашен. — Но кладёшь ты.

Шесса подкралась. Красться было необязательно, Дранн бы не проснулся и от грохота, но Шесса подкрадывалась всегда, потому что была цирра.

Она положила кусок вяленой капибары на камень, в десяти сантиметрах от носа Дранна. Отступила. Присела рядом с Дашеном. Оба замерли.

Ничего не произошло.

Дранн дышал. Рот приоткрыт, усы чуть шевелятся от собственного дыхания. Мясо лежало в десяти сантиметрах и пахло, и даже Дашен с Шессой чувствовали запах, сухой, солоноватый, с лёгким gnorsh, хотя вяленое мясо пахнет слабее свежего.

— Может, далеко, — прошептала Шесса.

Дашен протянул лапу и подвинул мясо на пять сантиметров ближе.

Нос Дранна дёрнулся.

Шесса схватила Дашена за лапу. Оба перестали дышать. Нирал поднял глаза от книги.

Нос дёрнулся ещё раз. Усы растопырились шире, ловя поток воздуха. Ноздри расширились. Грудь Дранна сделала глубокий вдох, не просыпательный, а именно нюхательный, медленный и долгий, и на выдохе что-то изменилось в его морде: рот закрылся, челюсть чуть сдвинулась, как будто он жевал во сне.

— Записывай, — прошептала Шесса.

— У меня нет чем, — прошептал Дашен.

— Запоминай. Ты нарел.

Дранн сглотнул. Во сне. Отчётливо, с движением горла, и из груди вышел звук, не храп, а что-то среднее между мурлыканьем и утробным ворчанием, тихое и довольное.

Лапа двинулась.

Правая лапа, которая до этого была подогнута под голову, медленно, не просыпаясь, выдвинулась вперёд. Когти были втянуты. Лапа шла по камню, тяжёлая и неточная, как во сне, и пальцы шевелились, нащупывая. Она прошла мимо мяса на два сантиметра правее, не нашла ничего, остановилась, вернулась, прошла левее.

Шесса зажала себе рот лапой, чтобы не рассмеяться.

Лапа нашла мясо. Пальцы сомкнулись. Кусок вяленой капибары исчез в корраговской лапе, как камешек в реке. Лапа медленно потянулась обратно, ко рту. Рот открылся. Мясо вошло целиком, и Дранн жевал во сне, медленно и методично, с закрытыми глазами, и выражение на его морде было такое блаженное, что Дашен отвернулся, потому что ему стало неловко, как будто он подсмотрел что-то слишком личное.

Дранн прожевал. Сглотнул. Облизнулся, всё ещё с закрытыми глазами. Вздохнул. И снова захрапел.

Тишина.

— Видели?! — Шесса сияла. — Я же говорила!

— Один раз не считается, — сказал Дашен. — Может, случайность.

— Тогда давай ещё раз. У тебя есть мясо?

Дашен машинально проверил свою сумку. Кусок сердца от обеда, завёрнутый в лист. Он посмотрел на него, посмотрел на спящего Дранна, посмотрел на Шессу.

— Нет, — сказал он и убрал мясо обратно.

— Нирал?

— Я свое доел, — сказал Нирал, не отрываясь от книги.

Шесса вздохнула. Наука остановилась из-за нехватки ресурсов.

Прозвенел звонок.

Дранн не проснулся.

— Дранн, — сказал Дашен.

Ничего.

— Дранн! — сказал Дашен громче.

Ухо дёрнулось, но глаза не открылись. Шесса наклонилась было, но Нирал молча поднял лапу — подожди — и сам склонился к самому уху коррага. Сказал тихо, почти шёпотом:

— Мясо.

Дранн открыл глаза. Сел, потянулся так, что скамья скрипнула, и облизнулся.

— Странно, — сказал он. — Мне снилось, что я ем.

Шесса и Дашен переглянулись. Нирал перевернул страницу.

— Что ел? — спросила Шесса невинным голосом.

— Не помню. Что-то вяленое. Вкусное. — Дранн почесал живот. — Хочу есть.

— Ты всегда хочешь есть, — сказал Дашен.

— Это потому что я расту, — сказал Дранн с достоинством, и пошёл в класс, и не заметил, что Шесса за его спиной беззвучно трясётся от смеха, а Дашен смотрит в сторону с тем особым нарелским выражением, которое означает «я тут совершенно ни при чем».

Лучшее время дня наступало после полудня, когда работа была сделана, и можно было просто наслаждаться солнцем и теплом.

Зирак лежал в пруду по грудь, привалившись спиной к глинистому берегу, и не двигался. Вода была тёплая, мутноватая, пахла илом и водорослями, и пруд был не то чтобы глубокий, но для капибар в самый раз. Они плавали вокруг него, восемь или девять голов, мокрые морды торчали над поверхностью, глаза полуприкрыты, уши прижаты, и на мордах было выражение такого глубокого, спокойного, философского довольства, что Зирак иногда думал: может, это не он их содержит, а они его.

Одна подплыла совсем близко, ткнулась мокрым носом ему в плечо, понюхала и отплыла. Не вздрогнула, не дёрнулась, не отшатнулась. Шестьдесят килограммов тёплого мяса на расстоянии когтя от хищника, и ни малейшего признака страха. Три тысячи лет одомашнивания сделали своё: groldz не боялись шаррен. Не потому что не могли учуять хищника, они чуяли прекрасно, просто шаррен-с-фермы был для них тем же, чем дерево или берег — частью ландшафта. Тем, что всегда было.

Зирак закрыл глаза и погрузился поглубже. Кисточки на ушах торчали над водой, чуть подрагивая от мошек. Шерсть намокла и облепила тело, и Зирак знал, что потом, вечером, он будет долго расчёсываться, потому что ему досталась не чисто циррековская шерсть, а нарелская по плотности, от отца, густая и длинная, и после пруда она сваливалась в войлок, если не вычесать сразу.

Зирак был nar-tsirrek, мать — цирра из Tisha-renel-narsh, отец — нарел из Nirala-strang-narsh. Сочетание, которое соседи считали объяснением всему: и тому, что он ферму держит (какой циррек добровольно делает одно и то же каждый день?), и тому, что ферма у него в порядке (какой циррек умеет не бросать начатое?), и тому, что он лежит в пруду с капибарами вместо того, чтобы носиться по округе с какой-нибудь очередной идеей. Нарелская кровь, говорили соседи, и Зирак не спорил, потому что спорить не хотелось, а хотелось лежать в пруду.

Утро начиналось в пять, когда солнце только трогало верхушки деревьев за дальним холмом, и свет был розовый, и роса лежала на траве, и капибары уже бродили по загону, пожёвывая kralsh, кукурузу, которой Зирак засыпал кормушки с вечера.

Первое дело — обход. Не то чтобы считать поголовье, он знал его наизусть, сто двенадцать голов, из них шестьдесят семь взрослых, двадцать девять подростков и шестнадцать детёнышей последнего помёта, а чтобы посмотреть. На то, как едят: здоровая капибара ест ровно и не торопясь, больная выбирает, или не ест, или ест с одной стороны рта. На то, как двигаются: хромота, тяжёлый бок, горбатая спина — это всё признаки, которые нужно замечать до того, как они станут проблемой. На то, как пахнут: у здорового стада запах ровный, травяной, с лёгкой нотой болотной воды, и Зирак, с его циррековским носом, мог учуять начало инфекции за два дня до первых симптомов.

Сегодня всё было в порядке. Стадо ело, детёныши возились у водопоя, подростки толкались у кормушки, взрослые жевали с тем невозмутимым выражением, которое отличало капибар от всех остальных животных на свете: полное, всеобъемлющее, неколебимое спокойствие.

Зирак иногда завидовал. Он был всё-таки наполовину циррек, и где-то внутри, под нарелским терпением и нарелской привычкой к распорядку, сидел зуд, который говорил: а может, бросить всё и уплыть куда-нибудь? Но зуд был тихий, и проходил быстро, обычно после обхода, когда всё было в порядке и можно было заняться чем-нибудь руками.

Руками Зирак занимался много. Забор починить, загон расширить, кормушку перестроить, навес подлатать, канаву прочистить. Ферма groldz-os требовала постоянного ухода не потому что что-то ломалось (шарренская инфраструктура не ломалась, это было бы оскорблением для тех, кто её строил), а потому что капибары были существами водными и творческими: они подкапывали, подгрызали, подмывали и подрывали всё, до чего могли добраться. Не со зла, а из того же философского спокойствия, с которым делали всё остальное. Грызть — это то, что делают грызуны. Забор стоит, значит, его можно грызть.

Зирак латал и не злился. Злиться на капибару было всё равно что злиться на реку за то, что она течёт. Бессмысленно и утомительно.