— Да. Если прикажете, уйду.

Ларкан смотрела на него, долго и оценивающе. Хвост оставался неподвижным, а уши были направлены вперёд.

— Ты охотишься в наших угодьях.

— Только на мелкую дичь, кроликов и куропаток. Я не трогаю ранчевый скот.

— Знаю. Проверяла.

Повисла пауза.

— Откуда ты?

Он не ответил. Хвост прижался к ноге. Этот жест, хвост к ноге, уши назад, плечи внутрь, был универсальным, и означал стыд, или боль, или и то и другое.

Ларкан не стала настаивать.

— Живи, — сказала она наконец. — Не трогай скот, не приближайся к детям, не входи в гарновые дома без приглашения. Если кто-то из наших пожалуется, уйдёшь.

Он кивнул.

— И ещё. — Ларкан помедлила. — Если заболеешь, в клинику можешь обратиться. Stelng-an Решаган не откажет, это не наршевая клиника, а федеральная, по Закону Разума.

Он кивнул снова.

Ларкан ушла.

Он не заболел, не приблизился к детям, не вошёл ни в один гарновый дом. Жил в загоне, охотился, менял дичь на рынке. Тихий, аккуратный, невидимый.

Город к этому привык.

Зимой стало хуже. Кроликов стало меньше, куропатки ушли южнее. Охота требовала всё больше времени, а добычи приносила всё меньше. Шаран стал появляться на рынке реже, а когда появлялся, выглядел хуже, шерсть свалялась сильнее, рёбра проступали.

Кеслан это заметил. Мясник замечал такие вещи, профессиональная привычка оценивать состояние тела.

Однажды вечером, закрывая лавку, он завернул в обрезную бумагу кусок капибарятины, небольшой, с ладонь, обрезки от утренней разделки, и положил на задний порог. Утром мясо исчезло.

Кеслан не говорил об этом в гарне. И вообще никому не говорил. Просто делал это время от времени, когда обрезков оставалось больше.

На рынке он по-прежнему клал товар на край прилавка, не в лапы. Это было важно, сохранять дистанцию на виду у всех. Но задний порог — это задний порог, его не видно с улицы.

Весной Шаран исчез. Загон, где он жил, стоял пустой и вычищенный. Очаг холодный, шкуры убраны. Он ушёл так же тихо, как и пришёл. Куда, никто не знал: может, в другой городок, может, дальше на юг, где теплее и где дичи больше, а может, в Strank-noresh, Лес изгнанников, откуда не возвращаются.

Ларкан, узнав, кивнула. Без облегчения и без сожаления, просто приняла к сведению.

Кеслан обнаружил, что обрезки больше никто не забирает.

Жизнь в Далроше продолжалась.

Это была единственная серьёзная трещина в шарренском обществе, и шаррен предпочитали её не замечать.

Родовая система работала, и для тех, кто внутри, работала прекрасно. Нарш кормил, защищал, лечил, учил. Нарш давал имя, работу, дом, смысл. Пенсий не было, потому что нарш содержал стариков. Детских домов не было, потому что нарш воспитывал детей. Безработицы не было, потому что нарш находил дело каждому. Всё держалось на нарше, и нарш держался крепко.

Но если ты оказался снаружи, ты никто. Na-narsh-an. Без имени, без защиты, без работы и без будущего.

Менее одного из ста шаррен жили так, и это позволяло не думать. Один из ста — статистика, не проблема, исключение.

Можно просто не обращать внимания.

Дранн заснул на третьей минуте перемены, как засыпал всегда: мгновенно и всем телом, будто кто-то вынул из него все кости и он сложился на каменную скамью, как шкура без хозяина. Просто пятьдесят килограммов шестилетнего коррага, разложенные на тёплом камне во дворе, в полосе солнечного света, с подвёрнутой под голову лапой и негромким рокочущим храпом, от которого мелкие камешки рядом чуть подрагивали.

Дашен и Нирал сидели по обе стороны от него и играли в kesh-stong.

Игра была простая: десять гладких камешков, пять светлых и пять тёмных, расставляются на поле и двигаются по очереди, цель — загнать чужие камни в угол. Доска для kesh-stong обычно была деревянная, расчерченная на полосы, но доска осталась в классе, а идти за ней было лень, а Дранн лежал на боку, и его левый бок представлял собой идеальную игровую поверхность: широкие тёмно-рыжие полосы чередовались со светлыми, ровные, как расчерченные, и расстояние между ними было как раз подходящим, чтобы камешек помещался в одну полосу, не скатываясь в соседнюю.

Дашен поставил светлый камешек на третью полосу от шеи. Камешек не скатился: шерсть между полосами была чуть гуще и образовывала естественный бортик.

— Nar-kesh, — сказал он тихо. Ход дозорного.

Нирал, не поднимая глаз от книги, которую держал левой лапой, правой передвинул тёмный камешек на две полосы вниз.

— Stong-kesh. Ход защитника.

Дашен нахмурился. Это был сильный ход. Он наклонился, изучая позицию. Дранн вздохнул во сне, бок чуть поднялся и опустился, и все камешки сдвинулись на полполосы к хвосту, не нарушив расположения относительно друг друга.

— Это считается? — спросил Дашен.

— Землетрясение. Не считается, — сказал Нирал. — Продолжай.

Дашен двинул камешек вдоль полосы, длинным ходом от хребта к животу. Камешек проехал по шерсти мягко и остановился точно у края светлой полосы, там, где рыжий переходил в бледно-золотой.

— Удобно, — сказал Дашен. — На обычной доске он бы проскользнул.

— У обычной доски нет шерсти, — заметил Нирал.

Дранн перевернулся на спину. Камешки посыпались на камень с лёгким стуком. Дашен успел поймать два, Нирал не стал ловить ни одного.

— Переходим на другой бок? — предложил Нирал.

Дашен оценил ситуацию. Дранн теперь лежал на спине, животом кверху, и живот тоже был полосатый, но полосы на нём были шире и бледнее, а шерсть росла в другом направлении, и камешки бы скатывались.

— Нет, — сказал Дашен. — Живот — плохое поле. Полосы нечёткие.

— Подождём, — согласился Нирал и вернулся к книге.

Дранн спал на спине ещё четыре минуты, потом перевернулся обратно на левый бок, вздохнул и подогнул лапы. Камешки были расставлены заново за десять секунд, по памяти: Дашен запомнил позицию, потому что нарелы запоминали позиции.

— Мой ход, — сказал Нирал, не отрываясь от книги.

— Ты не смотришь.

— Я помню.

Он передвинул камешек, не глядя, и это был мат в два хода, и Дашен это увидел, и Нирал это знал, и оба промолчали, потому что признавать проигрыш вслух было необязательно: позиция говорила сама за себя.

Дашен собрал камешки. Нирал вернулся к книге. До звонка оставалось минут десять, и они бы провели их в тишине — Дашен глядя на облака, Нирал читая, Дранн храпя, — но тут появилась Шесса.

Она прискакала со стороны кухни, кисточки на ушах торчали вверх, что у цирреков означало идею, и Дашен мысленно приготовился, потому что Шессины идеи имели свойство заканчиваться беседой с Рен-Торшой.

— У меня кусок от завтрака, — сказала она, доставая из поясной сумки (куда помещалось всё, от камешков до мёртвых жуков) завёрнутый в лист ломоть вяленой капибары. — Положим ему под нос.

Дашен посмотрел на спящего Дранна. Потом на Шессу. Потом снова на Дранна.

— Зачем?

— Nar-shteng-strang! — сказала Шесса торжественно. — Наблюдение, гипотеза, проверка. Рен-Торша сама учила.

— И что?

— Я думаю, что корраг чует мясо во сне. Хочу проверить. Нирал, ты же читал что-то про то, как нос работает, когда спишь?

Нирал перевернул страницу.

— Читал. Нос не выключается, когда спишь. Но там было про взрослых.

— Вот и проверим на Дранне. — Шесса указала на Дранна, который продолжал храпеть, а свесившийся с края скамьи хвост покачивался в такт дыханию.

Дашен подумал. Нарелы всегда думают, прежде чем участвовать в циррековских затеях.

— Если он проснётся и увидит нас с мясом у морды, подумает, что дразним.

— Мы не дразним. Мы исследуем!

— Он не знает разницы.

— Тем более интересно!

Дашен посмотрел на Нирала. Нирал пожал плечом, не отрываясь от книги, что означало «я не участвую, но хочу посмотреть».