— Проснулась, — Дрелла сунула ей в лапы миску с горячим бульоном и кусками нежной groldz-stelsh. — Ешь. Много ешь. Потом некогда будет.

Шерра ела. Бульон был густой, жирный, согревающий — с кусочками костного мозга, которые таяли на языке. Детское воспоминание: так мать кормила её, когда она болела.

— Сегодня вечером — открытие дверей, — сказала Кесса, присаживаясь рядом. — Соседи придут, мы пойдём к ним. Познакомишься с теми, кого не знаешь.

— А если...

— Если захочешь остаться с кем-то из них на ночь — твоё право. — Мать пожала плечами. — Или вернёшься домой. Или пойдёшь дальше. Хленшара длится пять дней, Шерра. Не нужно всё решать в первый вечер.

Пять дней. Шерра попыталась представить пять дней... этого. Не смогла.

— А как узнать, когда заканчивается? — спросила она вдруг.

— Что именно?

— Хленшара. Как узнать, что пора возвращаться к обычной жизни?

Кесса улыбнулась.

— Узнаешь. Тело скажет. Когда жар уйдёт, когда захочется тишины и покоя — значит, пора. Обычно это совпадает с равноденствием, плюс-минус день.

— А если не совпадёт?

— Тогда отдохнёшь подольше. Или начнёшь работать раньше. Никто не будет проверять. — Мать допила свой отвар. — Хленшара — не каторга, Шерра. Это праздник. Можно участвовать мало или много. Можно просто спать в куче и греться. Можно танцевать до упаду. Можно найти одного партнёра и провести с ним все пять дней. Можно — десять разных. Твоя жизнь, твой выбор.

Твоя жизнь, твой выбор.

Шерра допила бульон, выловив последние кусочки мяса. Поставила миску в раковину.

— Мам, — она обернулась, — спасибо.

— За что?

— За... — Шерра не нашла слов. — За всё.

Кесса встала, подошла, обняла её крепко-крепко.

— Khlenshara-grash, tselk-lorsh, — прошептала она. — Радости Хленшары, рождённая мной.

Шерра уткнулась носом в материнскую шерсть. В последний раз — как ребёнок.

Завтра начнётся её взрослая жизнь.

Солнце село.

Двери открылись.

Город вспыхнул тысячами огней. С улиц донеслись голоса, смех, музыка. Запахи — сотни запахов — хлынули в дом, как тёплая волна.

Шерра стояла на пороге. Её сердце колотилось. Уши стояли торчком. Хвост подрагивал в ритме, который она не могла контролировать.

Кесса положила лапу ей на спину.

— Готова?

Шерра глубоко вдохнула ночной воздух. Khlenshara. Жар. Свобода.

— Готова.

И шагнула в праздник.

Горрек замер за стволом старого дуба. Сердце колотилось так громко, что он боялся — добыча услышит.

Ему было шесть. Полосы на шкуре ещё не потемнели до взрослого оттенка, и ростом он был всего метра полтора, едва доходя матери до груди. Но сегодня — сегодня он был охотником.

Впереди, в трёх прыжках, dzoor — кролик — щипал молодую траву на прогалине. Уши кролика стояли торчком, подрагивая при каждом шорохе. Кролик знал, что лес опасен. Но не знал, что смерть уже крадётся к нему.

Slirr-ka, — повторял Горрек про себя материны слова. — Slirr-tolsh-ka. Крадись. Крадись медленно. Лапы мягкие. Дыхание ровное. Хвост не дёргай.

Хвост не слушался. Кончик подрагивал от возбуждения, выдавая его с головой любому, кто умел читать кинетику. Горрек прижал его к земле лапой — неуклюже, по-детски.

Три прыжка. Всего три прыжка.

Dzoor поднял голову. Уши развернулись в сторону Горрека.

Na! Na-na-na! Детёныш замер, перестав дышать. Мышцы свело от напряжения. Он чувствовал, как бешено колотится сердце, как шерсть на загривке встаёт дыбом, как всё тело кричит: Grakh-ka! Бросайся!

Но он ждал.

Shakr-ka, — говорила мать. — Жди. Терпение — коготь охотника.

Кролик опустил голову. Снова принялся за траву.

Горрек сделал шаг. Бесшумный, мягкий. Лапа опустилась на мох, не хрустнув ни единой веткой.

Второй шаг.

Третий.

Два прыжка.

Кролик дёрнулся — что-то почуял. Может, запах. Может, тень. Может, тот инстинкт, что спасал его предков миллионы лет.

Горрек прыгнул.

Не думая, не рассчитывая — тело само знало, что делать. Задние лапы оттолкнулись, передние выбросились вперёд, когти веером. Мир сузился до одной точки — серой шкурки, метнувшейся в сторону.

Промах.

Кролик рванул к кустам. Горрек приземлился, перекатился, прыгнул снова, быстрее и злее. Полосатая молния в подлеске.

Dzoor петлял. Горрек срезал углы. Шесть лет, но уже пятьдесят килограммов мышц и инстинктов, отточенных тысячелетиями.

Третий прыжок — и когти впились в добычу.

Кролик дёрнулся, пискнул. Горрек сжал челюсти — быстро, как учили. Хруст позвонков. Тишина.

Он стоял над своей первой добычей, тяжело дыша. Горячая, солёная кровь текла по подбородку. Его добыча. Его охота. Его.

— RRRAA! — Победный рык вырвался сам, детский ещё, ломающийся на высоких нотах. Но настоящий.

Хвост взлетел вверх в чистой, незамутнённой радости.

В ста шагах, за буреломом, Тагош медленно выдохнул.

Он следил за сыном с рассвета. От самого дома, через овраг, вдоль ручья, в глубину леса. Держался с подветренной стороны, двигался только когда Горрек двигался. Старая охотничья дисциплина — мальчик ни разу его не заметил.

Тагош видел всё. Видел, как сын нашёл след. Как пошёл по нему — неумело, теряя, находя снова. Как обнаружил кролика и залёг, выбирая позицию.

Видел первый прыжок — слишком ранний, с плохого угла. Промажет, — подумал тогда Тагош. И приготовился выйти, утешить, объяснить, что первая охота редко бывает удачной.

А потом мальчик не сдался.

Бросился следом. Догнал. Взял.

Тагош смотрел, как сын стоит над добычей, как рычит свой первый победный рык, как вскидывает хвост к небу. И чувствовал, как что-то горячее разливается в груди.

Grash-ne, — подумал он. — Grash-gorn-ne.

Гордость. Огромная гордость.

Он мог бы выйти сейчас. Обнять сына, поздравить, забрать добычу домой вместе. Но...

Нет. Это была охота Горрека. Его первая охота. Его триумф. Не нужно разбавлять его отцовским присутствием.

Тагош улыбнулся — одними губами, чтобы клыки не блеснули в тени. Мурлыканье, глубокое и довольное, само собой зародилось в груди, и он с трудом его подавил.

Иди домой, маленький охотник, — подумал он, глядя, как сын подбирает добычу. — Покажи матери. Я приду позже. И сделаю вид, что ничего не знал.

Горрек взвалил кролика на плечо — тяжело, неловко, но с такой гордостью, что Тагош чуть не рассмеялся вслух. Мальчик развернулся и пошёл обратно, к дому. След в след по собственным следам — хоть этому научился.

Тагош подождал, пока сын скроется за деревьями. Потом встал из укрытия, потянулся — спина затекла от неподвижности — и позволил себе тихий, счастливый рык.

Первая охота завершена.

Его сын — охотник.

Вечером Тагош вернулся домой последним. Сбросил охотничью сумку у порога, и прошёл в главную комнату.

Горрек сидел у очага, всё ещё раздувшийся от гордости. Рядом, на почётном месте, лежала шкурка dzoor — уже снятая, растянутая на рамке. Работа Драги, матери, но добыча — сына.

— Tarsh! — Горрек вскочил. — Tarsh, zeng-ka! Nar-ka!

Отец! Смотри! Видишь!

Тагош подошёл, присел на корточки. Внимательно осмотрел шкурку. Провёл когтем по краю.

— Кто добыл? — спросил он, хотя прекрасно знал ответ.

— Ne-ek! — Горрек ударил себя кулаком в грудь. — Ne-ek kesh-oth! Ne-ek dzoor klash-oth!

Я! Я охотился! Я поймал кролика!

Тагош поднял взгляд на сына. Шесть лет. Детские глаза, горящие огнём. Хвост, который никак не мог успокоится, то задираясь вверх, то начиная дергатся из сторону в сторону в бесконечном цикле "радость-волнение-радость".

— Grash-kesh, — сказал Тагош тихо.