— У нас же не армия, — слабо возражал Моисеенко. — Ну да поживем — увидим. Быть может, впрок пойдет им наше предупреждение.　

Я где-то в душе был на стороне Корякина, но понимал и командира. Прижиться в отряде эти шестеро еще не успели, явными предателями назвать их было нельзя, а среди нас не нашлось человека, способного провести следствие в короткий срок. Поспешный же расстрел мог вызвать кривотолки в соседних деревнях. Фашистские приспешники и так распускали про нас нелепые слухи.　

К началу мая весна щедро раскинула свой светлый шатер над землей. Жить в шалашах было еще холодно, большие переходы выматывали силы, но молодость брала свое, и у костров часто звучали песни. Заводилами были девушки. Подсаживался к ним иногда и командир. И тогда лился грустный напев:　

Задушевно пел Сергей. В те дни я нередко видел его грустным. Тому были две причины. Между ним и Надей Федоровой вспыхнуло большое чувство. Но Сергей, видимо, считал, что любовь помешает общему делу. Однажды я попытался поговорить с ним на эту тему, но он словами: «Не надо, Саша» отсек разговор.　

Очень беспокоился Сергей за мать. Она все еще томилась в себежской тюрьме. Однажды он сказал мне:　

— Не сердись, комиссар, пойду в Себеж и узнаю про маму.　

Мне, конечно, следовало отговорить Сергея или как-то воспрепятствовать его походу, но я не стал этого делать. Боль его сердца была и моей болью. Сергей проник в город, переодевшись в… женское платье. Роль бедной крестьянки сыграл мастерски. Сумел передать еду матери. Раз еду взяли, значит, жива[2].　

Возвращаясь в отряд, Моисеенко узнал о том, что фашисты все-таки разместили в Юховичах гарнизон. 26 апреля в местечко прибыло 52 человека из так называемого «добровольного украинского отряда». Командовали ими 7 гитлеровцев. На вооружении «украинцев» были винтовки, гранаты и один чешский пулемет.　

— Что будем делать, командир? — спросил я, выслушав его рассказ.　

— Большинство «украинцев» или «казаков», как их называют местные жители, очевидно, добровольцы поневоле. Попали в плен, бежать не смогли и согласились пойти на службу к фашистам. Думается, до поры до времени, — рассуждал Сергей. — Нам следует поторопить эту пору. Поначалу письмом, а потом и огоньком можно.　

В Долосцах, в доме Пузыни, мы написали несколько экземпляров письма-листовки примерно такого содержания: 　

«Товарищи! Вы поневоле, выполняя приказ бешеных псов-фашистов, пришли сюда, чтобы окрасить кровью своей и своих братьев нашу родную русскую землю. Народ будет презирать вас. Пока не поздно, переходите к нам в партизаны для общей борьбы с врагом».　

Ответа на наше обращение мы не получили: впоследствии выяснилось, что человек, пообещавший передать листовки солдатам гарнизона, струсил. И тогда вечером 30 апреля наш отряд приблизился к местечку со стороны деревни Голяши. Из казармы доносились звуки гармошки. К Моисеенко подошли Ира Комарова и Валя Дождева. Последняя предложила:　

— Товарищ командир, разрешите нам сходить в разведку. Раз гармонь, значит, веселье. Скажем, на танцы пришли.　

— Рискованное предприятие. Гибелью может обернуться. — Сергей задумался, а потом твердо сказал — Идите.　

Полтора часа напряженного ожидания и Валя докладывает нам, где стоят часовые, сколько народу в казарме. Разделив отряд — он насчитывал в конце апреля 40 человек — на две части, Моисеенко дал команду бесшумно двигаться к казарме, оборудованной в здании школы. Часовой заметил нас, когда мы были от него метрах в пятидесяти-шестидесяти. Выстрелив, он скрылся в здании. Застучали партизанские винтовки. Нам ответил пулемет, но брошенная командиром граната заставила его замолчать. В наступившей на время тишине раздались голоса партизан:　

— Бейте фашистов! Переходите к нам! Смерть оккупантам! Хлопцы, айда в лес!　

Казарма молчала. Моисеенко дал команду отходить. Мне сказал:　

— Молчат «украинцы», не стреляют, — значит, не подчиняются начальникам. Пусть думают. За ворот их в партизаны тащить не будем.　

— А мы куда сейчас? — спросил Корякин, исполнявший в отряде обязанности помощника командира.　

— На себежские дороги, к мостам. Устроим там тарарам в честь 1 Мая. — Сергей засмеялся. — Люблю грозу в начале мая. Так, кажется, завещали нам поэты-классики, Саша?　

— Так-то так, — ответил я, — но для грозы тола у нас маловато.　

— Раскаты весеннего грома слышны далеко. Он первый. Услышат люди наши взрывы — и у многих они веру в победу правого дела укрепят.　

Прав был Моисеенко. В честь 1 Мая мы подбили две машины на дорогах. Одна везла баки с горючим. Взорвали мы их. На другой были ящики с патронами. Пополнили за счет их наш боеприпас. А тол употребили для взрыва небольшого железнодорожного моста. Большого ущерба взрыв не причинил, но эхо его прокатилось по Осынщине. В деревнях говорили: «„Сергеевские ребяты“ войну продолжают».　

Из деревни Боровые разведчики и командир группы Степан Киселев принесли известие, что нас ищут «украинцы», покинувшие казарму. Все они вооружены.　

Встреча состоялась в деревне Березнюки. В лес ушло 22 солдата, в прошлом все военнопленные. В ночь с 3 на 4 мая они бросили гранаты в комнату начальника гарнизона, перебили всех гитлеровцев, забрали оружие. В партизаны не пошли в основном уроженцы Западной Украины, но уходу других не препятствовали.　

Был митинг. Моисеенко призвал наших новых товарищей воевать смело, оправдывать доброе имя бойца Красной Армии. От пополнения выступил бывший военный фельдшер Иван Кудим. Он сказал:　

— Мы слышали про «сергеевских ребят», хотя и недолго пробыли в Юховичах. Будем бить оккупантов, как и вы. Обещаем, что доверие оправдаем.　

На митинге присутствовали жители деревни, в том числе много подростков, девушек. И когда заиграла гармонь, началось веселье. Пели советские песни, танцевали. Украинский гопак сменялся темпераментной белорусской полькой, краковяком.　

Разные люди пополнили отряд. Были товарищи, которые искренне рвались в бой. Для них плен, хотя и невольный, — пятно в военной биографии. А кое-кто имел и шаткое настроение. Понравился командиру и мне с первых часов пребывания в отряде Иван Кудим. Он находился поначалу в лагере военнопленных в Витебске, потом в Полоцке. Кудим и еще несколько человек создали подпольную организацию в лагерях, но их разъединили. Он попал в Юховичи. В дальнейшем Кудич храбро воевал, и партизаны не могли нахвалиться им как «партизанским доктором». При любом удобном случае, а их было немало, он оказывал медицинскую помощь и деревенским жителям.　

Раскаты весеннего партизанского грома (активизировались не только мы, но и другие группы народных мстителей) вызвали приток в отряд военнослужащих, по разным причинам оказавшихся на оккупированной территории. Были среди них и средние командиры Красной Армии. Последнее обстоятельство иногда осложняло наши взаимоотношения: Моисеенко и я хотя и были старшими, но только сержантами.　

Из многих, пополнивших наш отряд в мае и в первые летние месяцы 1942 года, добрым словом хочется вспомнить Серкова, Марченко, Лысова, Белова. Все они ныне здравствуют, поддерживают связь с теми, кто вступил на партизанскую тропу в отряде «сергеевских ребят».　

Василия Серкова война застала, как и меня, в летних военных лагерях, куда он был взят на переподготовку. Из лагерей прямо на фронт. Участвовал в боях под Великими Луками. Раненым попал в плен. Партизанил с 4 мая 1942 года до августа 1944-го. Был рядовым, командиром взвода, начальником штаба отряда. За мужество и умелую организацию боевых действий награжден орденами Отечественной воины II степени и Красной Звезды.