Я повиновалась; каждое движение моей челюсти было размеренным и обдуманным. Мясо буквально таяло на языке; жир и специи сливались в симфонию вкуса, которая была почти болезненной в своей интенсивности.

Дворянка — Эрисет — наблюдала за этой сценой с плохо скрываемым восхищением; ее темно-синие глаза блестели злобой.

— Как очаровательно, — пробормотала она, поднимая кубок с вином. — Как будто кормишь бродячую собаку, которая все еще может укусить.

Улыбка Валена была полна зубов.

— О, она все еще кусается. Не так ли, питомец? — его пальцы очертили линию моей челюсти. — Но она учится, когда нужно скалить зубы, а когда… подчиняться.

Подчиняться. Какое слово. Я никогда ему не подчинюсь.

Я проглотила остатки мяса; богатый вкус превратился в пепел во рту.

— Может, хочешь еще попробовать? — предложил Вален, выбирая кусочек засахаренных фруктов с ближайшего блюда. Сахарная корочка ловила свет, сверкая, как бриллианты, когда он держал его передо мной. — На этот раз сладенькое. Для разнообразия.

Я уставилась на засахаренный фрукт, на идеально спелую клубнику; слюнки потекли помимо моей воли. Вален держал ее в пальцах, как хозяин, дразнящий собаку лакомством. Я не буду умолять. Я не…

Эрисет издала придыхательный смешок — звук, похожий на звон битого стекла для моих ушей. Она слегка приподнялась со своего места, перегнувшись через плечо Валена; ее яркие медные волосы упали занавесом, коснувшись его шеи, а кроваво-красные губы почти коснулись его уха. Что бы она ни прошептала, уголки его губ изогнулись; и я наблюдала, как ее пальцы скользят вверх по его руке в медленной, преднамеренной ласке, а ухоженные ногти оставляют слабые красные линии на его коже.

Глаза Валена — те самые глаза, что были прикованы ко мне с такой интенсивностью, — метнулись в ее сторону, чтобы посмотреть на нее; засахаренный фрукт был забыт между его пальцами. А я была забыта на полу перед ним.

Что-то внутри меня оборвалось.

В одно мгновение я смотрела на них двоих; мой желудок сжимался от голода, разум оцепенел от унижения. В следующее мгновение сквозь меня прорвалась раскаленная добела ярость, уничтожая мысли, разум, последствия.

Я бросилась вперед, но не к предложенной сладости, а к руке, которая ее держала. Мои зубы вонзились в плоть между большим пальцем и запястьем Валена, прорывая кожу, вонзаясь глубоко, пока я не почувствовала вкус меди. Я сжала зубы сильнее, чувствуя, как что-то рвется под моим натиском, первобытное удовлетворение хлынуло сквозь меня, когда его кровь залила мне рот.

Реакция Валена была мгновенной — его глаза снова впились в мои, губы приоткрылись в резком вдохе. Его свободная рука, все еще вплетенная в мои волосы, резко дернула назад с жестокой силой, но я отказывалась отпускать. Я вгрызлась глубже, держась как дикий зверь, глотая его кровь, когда она лилась по моему языку.

Коллективный вздох ужаса пронесся по залу. Лицо Эрисет исказилось от шока и чего-то, что могло быть чистым страхом. Ближайшие к нам дворяне слегка отодвинули стулья назад, словно ожидая взрыва божественного гнева.

Наши взгляды встретились над его захваченной рукой, и то, что я увидела в его глазах, должно было меня напугать — бездонная тьма, древняя и холодная, обещающая возмездие.

Вместо этого я почувствовала дикий триумф. Я пометила его. Я пустила кровь богу.

Я отпустила его руку и села на пятки, не делая попыток вытереть кровь, размазанную по губам и подбородку. Вместо этого я нарочито облизала губы, пробуя его на вкус, глотая с улыбкой, в которой было все то неповиновение, что я подавляла с тех пор, как мне на шею надели ошейник.

Вален не пошевелился. Не бушевал. Не поразил меня на месте, где я стояла на коленях. Он просто смотрел на меня; выражение его лица было нечитаемым, если не считать слабой, ужасающей улыбки.

— Ты пожалеешь об этом, — тихо сказал он; слова предназначались только для моих ушей. Это не было угрозой — это было простой констатацией факта, произнесенной с той же уверенностью, с какой можно было бы обсуждать восход солнца или смену времен года.

Пока я смотрела, как его кровь капает с его руки на нетронутую скатерть, внутри меня начало распускаться нечто странное. Металлический привкус, оставшийся на языке, казалось, распространился, согревая мое горло, грудь, конечности незнакомым жаром. Триумф, который я чувствовала мгновение назад, изменился, превратившись во что-то совершенно иное — в странное головокружение, в покалывание, которое пробежало по нервам.

Но я отказывалась показывать какие-либо внешние признаки того, что его кровь как-то на меня влияет. Вместо этого я позволила своей ухмылке стать шире.

— Оно того стоило, — прошептала я в ответ; мой голос был твердым, несмотря на дрожь, начавшуюся в конечностях.

Он отпустил мои волосы небрежным движением запястья, словно выбрасывая что-то незначительное. Кровь капала из укуса на его руке, но он не пытался ее остановить. Вместо этого он поднял пальцы, чтобы с небрежным интересом осмотреть рану, наблюдая, как его кровь — более темная, чем человеческая, почти черная в свете свечей — капает с идеального полумесяца следов от зубов.

— Видишь? — сказал он Эрисет; его голос был теплым от чего-то похожего на гордость. — Все еще кусается.

Затем, повернувшись к молчаливому, напуганному двору, он одновременно поднял кровоточащую руку и свой кубок.

— С характером, — объявил он; его голос разнесся по всем углам зала. Напряжение спало, когда он хихикнул; звук был богатым и почему-то более ужасающим, чем любая демонстрация ярости. — В конце концов они все ломаются.

Дворяне нервно рассмеялись, возвращаясь на свои места; разговоры медленно возобновились, когда они поняли, что представление окончено — по крайней мере, на данный момент. Эрисет молчала; ее темные глаза скользили между Валеном и мной с расчетливой точностью, переоценивая ту игру, в которую, как она думала, она играла.

Вален наклонился, приблизив губы к моему уху, его пальцы снова вплелись в мою косу; кровь покрывала пряди.

— Когда я вернусь в твою камеру, — пробормотал он, — ты, моя маленькая бунтарка, узнаешь разницу между моим милосердием… — его хватка болезненно сжалась. — …и моим гневом.

Я повернула голову, заставляя наши взгляды встретиться; губы были в дюймах друг от друга.

— Как я уже сказала, — прошептала я; мой голос был острым, как незакаленная сталь. — Оно. Того. Стоило.

Мы смотрели друг другу в глаза, ни один из нас не желал уступать. Я попробовала его кровь. Я пометила его идеальную плоть.

Какую бы месть он ни планировал, я встречу ее с этим мгновением, выжженным внутри меня.

Он резко отдернул мою голову, заставив меня откинуться на подушку, как выброшенную вещь.

Но в пространстве между нами я почувствовала это. Сдвиг. Трещину в его наслаждении.

Я знала, что наша война не окончена, но сегодня я хотя бы пустила первую кровь.

До конца пира внимание Валена больше ко мне не возвращалось. Попытки Эрисет завязать разговор встречали вежливое безразличие, ее прикосновения тонко, но безошибочно отвергались.

Если это и была моя победа, то пустая — купленная ценой грядущей боли, возмездием, которое я могла только вообразить.

И весь вечер я чувствовала его вкус. Его кровь вилась в моих венах, как дым, как огонь, как воспоминание. Что-то первобытное шевелилось внутри меня — тяга, тоска, проклятие, которому я не знала названия.

И все же поводок оставался, крепко намотанный на его кулак.

Заявление прав

Стражники швырнули меня обратно в камеру с небрежной жестокостью людей, избавляющихся от мусора.

Их руки грубо схватили меня за предплечья, пальцы впились в плоть, и без того болезненную от раннего внимания Валена, толкая вперед с такой силой, что я споткнулась о порог. Я едва удержалась на ногах, когда железная дверь захлопнулась за мной; звук эхом разнесся по сырым коридорам, как последняя нота погребального песнопения.