Я научилась фиксировать взгляд на далеких точках. Край облака, верхушка башни, полет птицы — на чем угодно, лишь бы сбежать от реальности тех моментов. Мое тело присутствовало, терпело, в то время как разум убегал в более безопасные гавани.

И так шло из года в год: танец жестокости и выносливости, разыгрываемый в стенах этого великолепного дворца. Отец оставался таким же отстраненным, как и всегда. Если он и знал, что происходит в его собственном доме, то предпочитал этого не замечать.

А если он этого не видел, значит, этого не могло быть на самом деле. Его молчание было своеобразной формой насилия, молчаливым одобрением, из-за которого я чувствовала себя более одинокой, чем в любой камере.

Я свернулась еще плотнее, подтянув колени к груди. Холод просачивался сквозь мою сорочку, пробирал до костей, но он не мог сравниться с тем холодом, который укоренился в самом моем нутре много лет назад.

Моя камера была лишь еще одной версией той жизни, которую я знала всегда.

Другие стены, та же изоляция.

Другие цепи, та же неволя.

Единственная разница заключалась в том, что теперь решетка была видимой.

Любая моя ценность существовала только по отношению к другим — как позор короля Эльдрина, как бремя королевы Иры, как трофей Валена, как ступенька для амбициозных придворных или минутное развлечение для скучающих дворян.

Никогда как Мирей. Никогда ради самой себя.

Почему мать оставила меня здесь? Почему она бросила меня на эту полужизнь, где меня ни до конца не принимали, ни до конца не отвергали? Было бы милосерднее задушить меня при рождении, чем оставить лицом к лицу с ежедневными напоминаниями о моей врожденной никчемности.

Эта камера станет моим последним домом, теперь я была в этом уверена. Вален не собирался когда-либо меня освобождать.

Да и зачем ему это? Я была ненужной вещью. Созданной только для того, чтобы быть выброшенной.

Насколько же иронична была моя жизнь.

Я родилась нежеланной, жила нежеланной и умру нежеланной.

Мой взгляд блуждал по темному углу камеры, где тени, казалось, сгущались сильнее всего. Как легко было бы просто остановиться. Отказываться от еды и воды, когда их приносят. Закрыть глаза и больше никогда их не открывать. Смерть была бы милосердием по сравнению с этим бесконечным ничто.

Возможно, именно поэтому Вален оставлял меня в живых — он знал, что смерть будет добротой, которой я не заслуживаю.

— Надеюсь, я умру, — прошептала я в пустоту, мой голос звучал странно и непривычно после столь долгого безмолвия. — Пожалуйста, позвольте мне умереть.

Тьма не дала ответа, но, казалось, она сгустилась вокруг меня, словно в знак согласия. Словно она тоже ждала, когда я наконец сдамся, когда признаю то, что всегда знала, но никогда до конца не принимала — что мне вообще не следовало рождаться на свет.

Зубы

У времени есть зубы.

Не те острые, что пронзают насквозь, а медленные, перемалывающие — терпеливые, методичные.

Они не рвут. Они не разрывают. Они жуют.

Они грызут края твоего разума, словно зверь, слишком древний, чтобы торопиться с пиршеством, истощая мысли, соскребая кость с души долгими, смакующими укусами. Они всегда начинают нежно, почти по-доброму — вздохом в тишине, шепотом в безмолвии.

Ты почти приветствуешь это.

Ты почти желаешь этого.

Но оно было создано для этого.

Время было рождено, чтобы выдолбить тебя изнутри, выскребая по одному вдоху за раз.

Сначала оно питается воспоминаниями — теплыми, светлыми.

Колыбельной сестры, вкусом лета, очертаниями чьей-то улыбки.

Оно поедает их медленно, с любовью.

Не из жестокости, а от голода.

И оно ох как голодно.

Затем приходит очередь надежды, и это горькое мясо.

Время жует ее с неким благоговением, словно надежда священна, а ее поглощение — темный ритуал.

Ты чувствуешь, как она покидает тебя — не вся сразу, а осколками.

Мысль здесь. Удар сердца там.

Пока даже сама мысль о выживании не начинает казаться кощунственной.

Затем время начинает распутывать само себя.

То, что когда-то было часами, сливается в бесконечные сумерки, которые не заканчиваются звездами, а лишь еще большей тьмой.

Ты забываешь, как долго здесь находишься.

День? Год? Целую жизнь?

Часы перетекают друг в друга, как чернила в воде, бесформенные и медленные. Ты спишь, просыпаешься и снова спишь, но сны неправильные — слишком резкие, слишком холодные, словно чужое горе, надевшее твое лицо.

Лица размываются. Имена слезают, как омертвевшая кожа. Ты тянешься к ним — к тем, кого любила, к тем, кого потеряла, — но твои руки проходят сквозь туман. Они становятся призраками, которых ты почти помнишь, как когда-то рассказанные и давно забытые истории. Они не говорят с тобой. Они только смотрят.

И все же, оно ест.

Оно поедает твои мысли, твой голос, саму твою волю.

Ты забываешь, как хотеть.

Как бороться.

Как вообще хоть что-то чувствовать.

Даже боль становится далекой, просто еще одним эхом во тьме.

В конце концов, ты больше не человек.

Ты — очертание. Тень. Вздох, застрявший между мгновениями.

Шепот в собственном черепе, плывущий во тьме, слишком густой, чтобы сквозь нее докричаться.

И все же —

все же оно не сыто.

Все же, оно ест.

Голос смерти

Я не могла вспомнить, когда в последний раз мне было тепло.

Холод темницы стал живым существом, обвивающимся вокруг моих костей, как объятия любовника — если бы этим любовником оказалась сама смерть. Моя кожа была липкой, влажной от пота, который противоречил внутреннему огню, бушевавшему во мне.

Лихорадка, скорее всего.

Подарок от каменных стен, сочащихся влагой, и полов, которые не мыли еще до моего рождения. Я свернулась в комок, прижавшись спиной к углу, где сходились две стены, наблюдая, как тени пляшут на грубом камне, сплетаясь в фигуры, которые казались почти осмысленными. Почти такими, словно они пытались мне что-то сказать. А может быть, это просто начиналось безумие.

В конце концов, что еще оставалось делать в этой богом забытой дыре, кроме как сойти с ума?

Недели. Должно быть, прошли недели с тех пор, как Вален приказал бросить меня сюда, с тех пор, как я смотрела, как он убивает мою семью с небрежной легкостью человека, прихлопывающего мух. Боль в ступнях от бега босиком по замку в ту ночь все еще не отступала: порезы отказывались нормально заживать в этой грязи. Голова пульсировала там, где меня ударил стражник — тупое, постоянное напоминание о том, что я больше не принцесса Мирей из Варета, а просто пленница Мирей, жена монстра.

Особенно смелая тень растянулась по стене, удлиняясь во что-то напоминающее корону. Я фыркнула.

— О, посмотри на себя, — прошептала я, мой голос скрипел от долгого молчания. — Как тонко. Это должно быть иронично? — Я слабо махнула рукой в сторону тени в форме короны. — У меня была такая, знаешь ли. Около часа. Корона матери. — Я замолчала, нахмурившись. — Не то чтобы я ее вообще знала. Удобно, не правда ли? Быть дочерью призрака.

Тень, казалось, поклонилась, словно извиняясь, и я рассмеялась — сухим, ломким звуком, от которого заболело горло.

— В этом нет нужды. Мы не можем выбирать родственников, не так ли? Мой отец дал это понять предельно ясно. — Я пошевелилась, поморщившись, когда боль прострелила ребра. — Король Эльдрин, мастер холодного игнорирования и неодобрительных взглядов. Он бы тебе понравился. Он и сам был практически тенью.

Зрение затуманилось, и я быстро заморгала, пытаясь прояснить его. Лихорадка усиливалась. Я чувствовала, как она жжет за глазами, заставляя тени плясать еще более неистово. Одна из них, казалось, приняла форму маленькой девочки.

— Лайса, — выдохнула я, и искренняя улыбка впервые за несколько дней тронула мои губы. — Здравствуй, малышка. Добралась ли ты до безопасного места? Он сказал, что добралась, но… — Я осеклась, вспомнив слова Валена из того первого дня. Но могла ли я верить хоть чему-то из сказанного им? Кровавому Королю, богу, носящему человеческую кожу, как плохо сидящий костюм. Вхароку.