Другая бы смутилась или пренебрежительно фыркнула, а мадам Черненко и этот тест прошла достойно. Она в очередной раз посмотрела на меня внимательно и не произнесла ни слова.

Пока Игумнов сверял даты, я поднялся, прошёлся по диспетчерской. От окна до двери. Потом вышел в коридор и открыл дверь бухгалтерии. Вошел, поздоровался, после чего перекинулся парой слов с дородной женщиной средних лет. Которая сразу же, после того, как я представился, взялась мне объяснять, что местная шофёрская братия преимущественно состоит из добросовестных трудящихся. И тут же шепотом добавила, что, если по-честному, то в основном это сборище грубых скотов. И, что без неё, без Марии Степановны, давно бы уже и касса рухнула, и перевозки пассажиров остановились бы. Потом я ещё поговорил с другой бухгалтершей. Сухой, недовольной всем и всеми женщиной. С глазами женского человека, давно уже не отличающего мужскую глупость от государственной. Ничего из их реплик не было высказано напрямую про нашего возможного педофила. Но в оперативную копилку шло всё. Хороший опер вообще ничего не выбрасывает, если это пахнет чьим-то компроматом, привычкой, страхом или мелкой слабостью. Потом оно может сыграть совсем не там, где ты думал. Но всё же сыграть!

Когда я вернулся в диспетчерскую к столу Аллы, Игумнов уже ждал меня с двумя выписками.

— По седьмому сходится, — сказал он. — А по десятому не совсем. В выпуске Морозов есть, в карточке подмена тоже, а в путёвке несоответствие.

— Вот за это я документы и люблю! — признался я. — Они всегда портят настроение в тот самый момент, когда уже захотелось начать уважать собственный ум и прозорливость!

Алла посмотрела на меня внимательно и без прежней насмешки во взгляде.

— Вы всё время шутите, — то ли констатировала, то ли укорила она.

— Нет. Иногда я ещё и молчу, — вынужден был я не согласиться с ней.

— И часто? — не отставала она.

— Только в трёх случаях. Когда сплю в одиночестве. И когда рядом присутствует моё начальство. И еще, когда красивых женщин поблизости нет. В этом случае я безмолвно грущу…

На этот раз она улыбнулась открыто. Вот это уже было хорошо. Женщина, которая улыбается не в ответ на пошлость и не от того, что ей просто приятно мужское внимание, а потому, что оценила точность сказанного, — материал серьёзный. С такой уже можно не только говорить, но и плодотворно работать.

Я пододвинул к ней тетрадь.

— Алла Сергеевна, можно я вам сейчас грубую вещь скажу? Хоть мне это и не свойственно?

— Вы, по-моему, только этим и занимаетесь! — явно кокетничая, укорила она меня.

— Нет, говоря про грубость, я имел в виду грубую лесть. А ещё я бываю иногда полезен женщинам, вы имейте это в виду! Так вот. Вы мне сейчас помогли больше, чем половина мужиков в двух ПАТП. Только не считайте себя обязанной в ответ полюбить всю советскую милицию. Будет достаточно полюбить одного меня!

Она подняла на меня глаза.

— А если я и без вас знаю, что полезна? И не только милиции?

— Тогда мы с вами просто сэкономили время, — понял я, что очередная моя провокация не сработала. Но лезть в бутылку или продолжать словоблудствовать не стал.

Это ей понравилось. И разговор окончательно перешёл в тот регистр, где между мужчиной и женщиной уже есть не только служебный обмен сведениями. Но и тонкая игра ума, вкуса и проявления гендерного самообладания. Тут как раз и начинается территория, где двуликий Корнеев, при всех своих прожитых и пережитых грехах, чувствует себя как рыба в воде. Женщин я любил и люблю. Всерьёз, а не как большинство кобелирующих самцов. Не ради одного лишь удовлетворения собственной похоти. Но люблю не потому, что слепо идеализирую. Наоборот. Слишком много повидал, чтобы их идеализировать. Но вместе с тем я хорошо понимал и продолжаю понимать их достоинства и слабости. Тщеславие, перепады настроений и страхи. Их внутреннюю бытовую хитрость, их умение вдруг отступить в решающий момент. И тут же стать сильнее мужика, рядом с которым она прожила многие годы. И относился я к этому не с ухмылкой, а с ироническим уважением взрослого человека. Который давно уже понял, что женщина не обязана всегда быть умной, логичной и справедливой. Достаточно уже того, что она иногда бывает умной…

До конца рабочего дня мы с Антоном проторчали в диспетчерской. Когда смена у Аллы закончилась, я предложил проводить её до дома. Не потому, что забыл, зачем пришёл, и не потому, что во мне заговорил сельский кавалер под влиянием её глаз, улыбки и осеннее-мартовского вечера. Просто в диспетчерской она сказала всё, что могла сказать при официальных стенах и чужих ушах. Остальное могла дать только совместно преодолеваемая дорога и усталость. И то ощущение у женщины, что рядом с ней идёт мужчина, которому она уже небезразлична не только как источник полезной информации. Теперь уже должны будут сработать проявленное мной остроумие и мои взгляды ей за пазуху.

Игумнова я оставил в ПАТП со сменной диспетчершей. Добивать карточки, подмены и выпуск по Морозову. И не только по нему. Он не спорил. Быть может, уже сам понял, что иногда один мужчина рядом с женщиной полезнее двух трудолюбивых оперов над горой макулатуры.

Поскольку жила Черненко неподалёку, машину я брать не стал. Шли мы медленно. Вечер был по-осеннему сырой. Дворы пахли углём, талым снегом и кошками. Алла сначала говорила осторожно, потом свободнее. Вернулась к Морозову ещё раз, добавила пару мелких, но неприятных штрихов. Однажды он слишком долго торчал у кассы пригородного сектора, где по вечерам шлялись мальчишки из местного интерната. В другой раз почему-то сам вызвался закрыть поздний плечевой рейс, который все обычно старались с себя спихнуть. Всё это пока ещё не было доказательством чего-то ненормального.

— Вы всех женщин, которых допрашиваете, так провожаете? — спросила она, когда мы вышли к трамвайной линии.

— Нет, — сказал я. — Только тех, кто мне хорошо помогает. А еще, если они необычайно красивые и берегут мои нервы.

— А если не берегут?

— Тогда тем более провожаю, — неопределённо пожал я плечами, — Из вредности.

— Вы тяжёлый человек, Сергей Егорович.

— Это вы ещё моё начальство не слышали! — вздохнул я, вспомнив своих руководителей. Прошлых и настоящих.

— А начальство у вас плохое? — с интересом взглянула на меня Черненко.

— Начальство у меня, Алла Сергеевна, очень хорошее. Как погода в апреле. Может обойтись без нанесения прямого вреда. И уже за это приходится быть ему благодарным.

Она усмехнулась.

— А вы, значит, не любите благодарить.

— Я это делаю редко. Но очень качественно! — самоуверенно заявил я любознательной девушке и многозначительно подмигнул ей. Так, что она смутилась.

Далее разговор шёл сам собой, и это было опасно. Не для дела — для меня. Женщины, с которыми легко разговаривается, всегда опаснее тех, ради продолжения беседы с которыми, мозгам мужчины приходится потеть. Лёгкость в данном случае расслабляет. А расслабляться мне с ней было нельзя. Я не мальчик, случайно получивший красивую попутчицу для прогулки до её дома. Внутри меня жил старый, циничный, не раз ошпаренный и государством, и судьбой опер. Который слишком хорошо знал цену собственной, а иногда и откровенно неуёмной слабости к женщинам. Особенно к тем, которые чем красивее, тем не глупее…

— Вы женаты? — неожиданно спросила мадам Черненко. Так, будто между делом и после какой-то второстепенной фразы.

Вот за это я женщин и люблю. Самый опасный вопрос они всегда задают так, словно тридцать первого декабря интересуются расписанием речного трамвая.

— К счастью, нет, — ответил я, недоумённо, но открыто посмотрев в глаза Аллы. Показывая, что подобными вопросами даже ей врасплох меня застать не удастся.

— Почему «к счастью»? — с почти натуральной наивностью несколько раз похлопала она ресницами.

— Потому что счастье — это, прежде всего свобода, уважаемая Алла Сергеевна. А женитьба в данном понимании, это диаметральная её противоположность. К тому же, я слишком хорошо отношусь к женской половине человечества. Зачем им такая хлопотная обуза, как я? Вы просто не знаете, Аллочка, насколько я прихотлив в содержании! — сочувствуя всему женскому сословию. загрустил я