Когда мы заявились в диспетчерскую, Алла сидела за столом у окна. Лет двадцать пять, не больше. Русая, тонкая, с хорошей высокой шеей и большими серыми глазами. С лицом не красавицы, а именно той барышни, которую замечают именно потому, что она ничего специально для этого не делает. Из тех, кому лишняя улыбка не нужна. Такие божественные фемины и так знают, что они принцессы. А все мужики, крутящиеся шмелями вокруг них, самые обыкновенные дураки.

При нашем появлении она не только не улыбнулась, она и бровью не повела. Только посмотрела в нашу сторону строгим диспетчерским взглядом. Думаю даже, что намного внимательнее, чем на местных самцов шоферской сущности.

— Вы по какому вопросу, товарищи? — голосом снежной баронессы спросила она.

— Товарищ здесь пока один! — сказал я, показывая удостоверение, одновременно кивая на Игумнова. — А я не товарищ, я опер! Это ещё хуже. — грустно улыбнулся я изумившейся таким вступлением девушке, — Мне бы с вами поговорить, Алла Сергеевна! И желательно, чтобы вы были со мной предельно откровенны. Как со своим женским доктором при очередной задержке…

Глаза барышни расширились и начали перемещаться на лоб. Как при родах неопределённого количества ребёнков. Единовременно и у одной и той же мамки. Так очень редко, но случается, что всё же бывает. Когда уже и третьему пуповину перевязали, и даже отсекли, а они всё лезут и лезут. Один за другим. Как мокрые суслики из залитой водой норы…

На душе сразу стало спокойнее и светлее. Того, чего я хотел, я добился. Все предпосылки для продуктивной работы с источником созданы. Дамочка теперь пребывает в нужной мне кондиции и готова к разговору по моим правилам…

Исходя из первого впечатления я здраво рассудил, что с Аллой Черненко надо будет разговаривать не как с заурядной диспетчершей. Вынужденной на постоянной основе ежедневно и непосредственно общаться с грубой шофернёй. И которую по названной выше причине можно без особого труда приболтать. Причем, до любой степени её приручения. Обычную курочку из народа обаять нетрудно. Тем паче, если ты вежливый мужчина, да к тому же при удостоверении и с хорошо подвешенным языком. При данных исходных и при желании не составит труда довольно быстро расположить её к себе. Простой смесью служебной значимости, куртуазного мужского внимания и двух-трёх не самых тупых комплиментов.

Но здесь был иной случай. С такими экземплярами я, разумеется, сталкивался и в этой, и в прежней жизни не раз. И даже не могу сказать, что он был мне неприятен. Напротив. Лёгкие женщины, лёгкие разговоры и лёгкие победы обладают тем несомненным достоинством, что не требуют от мужчины особого душевного расхода. А в провинциальной милицейской повседневности это качество само по себе почти драгоценно. Но фроляйнен Алла как раз была устроена иначе. По своей душевной организации она не относилась к тем бабам, которые начинают доверять тебе уже потому, что ты не полный дебил. После нескольких первых фраз намекающий на койку. И не шофёр с перепачканным в мазуте носом, и воняющими соляркой руками. Я почувствовал, что неё внутри имелся на этот случай тормоз. А такой тормоз у привлекательной женщины — вещь для неё чрезвычайно полезная. Он означает вовсе не фригидную холодность и не отсутствие бабьего любопытства, как думают более простодушные мужчины. Он означает наличие внутреннего содержимого между тем, что она увидела, тем, что почувствовала, и тем, что согласна отдать тебе не только в виде улыбки или слов. С такими надо работать тоньше. Зато и отдача потом получается не поверхностная, а самая качественная.

Областное ПАТП дышало несколько иной породой советского бардака, чем то, первое, городское. Там всё было проще, грубее и честнее в своей социально-автобусной специфике.Помимо запаха солярки и бензина, мата, мелкой пролетаркой жадности к благам и дефициту, там присутствовал большой производственный пофигизм. Здесь же система успела обзавестись областным гонором. А неоправданный гонор, как я давно уже заметил, портит даже базис, а не только надстройку. Мужчины здесь хамили не громче, но увереннее. Диспетчерские бабы держались суше и дисциплинированнее. Потому что знали, что на областном уровне любой донос хоть и рождается аккуратнее, и незаметнее, но бьёт больнее. А любая подлость квалифицированно делает вид, что она не подлость, но служебная необходимость. И сама контора изо всех сил старалась выглядеть чем-то вроде серьёзного транспортного учреждения. Хотя, при ближайшем рассмотрении оказывалась всё тем же коллективом люмпен-пролетариев на колёсах. Точно такое же ПАТП, только с более прилично оформленной документацией.

Пока я наводил мосты и осуществлял смычку города с деревней, Игумнов тем временем окунулся в стихию подмен, карточек закрепления и графики выпуска машин на линию. И это меня как раз устраивало. Ему полезно было бы ещё какое-то время повозиться с бумагой одному и самостоятельно. Без моей тени за плечом. Чтобы не только глазами, но и копчиком почувствовать, как именно бумага начинает с тобой разговаривать. Если ты смотришь на неё не глазами прилежного делопроизводителя, а как сыщик. Бывает так, что иная бумага, если её рассмотреть под правильным углом, выдаёт привязанного к ней человека со всеми его потрохами. Сдаёт иногда даже лучше его отвергнутой любовницы. К которой он обещал уйти от жены, но так, сука, и не ушел. Любовница сдаёт мужика в угоду разбушевавшимся гормонам и чувствам. Или своего растоптанного женского самолюбия. А бумага во многих случаях работает гораздо объективнее и доказательнее.

Антон сидел за соседним столом, а я принципиально устроился напротив Аллы. Думаю, что к этому моменту она уже поняла, что я пришёл не затем, чтобы щегольнуть перед ней ментовским удостоверением. И, чтобы лишний раз показать советской трудящейся, насколько неглупый мужчина в форме бывает интересен деревенским бабам. Умная женщина очень быстро определяет, когда мужчина пришёл к ней по долгу службы, а когда по зову собственного тела. Беда только в том, что некоторые из них искренне считают, будто первое исключает второе. Жизнь, как правило, устроена тоньше и замысловатее.

— У вас здесь, я вижу, порядок серьёзнее, чем у городских, — сказал я, листая журнал выпуска автобусов на маршрут так, будто для меня в этот момент важнее всего на свете была штабная культура местного ПАТП.

— Это смотря как нас сравнивать, — ответила она. — Если просто, как два передвижных цирка, то да. А, если по качеству людей, то вряд ли.

— Хорошо сказано! — оценил я формулировку.

— Это не хорошо. Это просто правда и ничего более! — отмахнувшись, не осталась в долгу мадам Черненко.

— Правда, — подхватил я мысль женщины, — Она редко бывает красивой. Но в моей профессии её за это только больше ценишь.

Барышня подняла на меня свои глаза. Не с интересом ещё. Скорее с лёгким любопытством. Будто примерялась, не потратит ли она на меня лишние две минуты своей жизни зазря. Которые потом не окупятся даже хорошей сплетней в коллективе.

— Вам что именно нужно? — спросила она, решив, что словесная прелюдия между нами уже состоялась.

— Если по-честному, то многое! — пристально глядя в глаза Аллы, ответил я. — Но начать я хотел бы с малого. Кто у вас из междугородников живёт не так, как прочая шофёрская порода. Кто слишком упирается, чтобы попасть в определённые смены? Кто выглядит излишне нормальным и делает это с неестественной старательностью? Кто на баб не смотрит вовсе? Кто не пьёт не по болезни, а как будто он из другой веры? И кто слишком тихий не потому, что умный, а потому, что внутри гнилой?

Алла задумчиво помолчала. В такие паузы обычно и решается, состоится хороший разговор или нет. Если женщина отвечает сразу, это, скорее всего, говорит о том, что ей самой давно хотелось вывалить на первого встречного слушателя всю накопившуюся словесную шелуху. Либо она выдаёт то, что вообще не стоит слушать. Полезные вещи, они сначала отстаиваются внутри.